Мы вышли то ли на болото, то ли просто низину, где снегу намело по колено. Под ним пряталась то мерзлая кочковатая земля, и что похуже, тонкий лед над водой, который проламывался под ногой с сухим хрустом. Один раз я провалился по щиколотку, зачерпнул ледяную жижу, и дальше шел с мокрой ногой, стараясь не думать, что это значит на таком морозе.

Ветер здесь бил в полную силу, ничем не прикрытый, прямо с той стороны, куда мы и шли. Он забирался под пальто, под воротник. Одежда наша не слишком годилась для такого похода.

— Долго еще, как вы думаете? — спросил Воздвиженский, не останавливаясь.

— Не знаю. Часа три, может четыре. Как пойдет местность.

— Обнадежили опять.

Мы шли, увязая, вытаскивая ноги из снега. Я то и дело поглядывал на Воздвиженского. Мало ли что.

— Стойте, — сказал я через час.

Он остановился, недовольно посмотрел на меня.

— Что еще?

— Лицо покажите.

— Вадим Александрович, право…

— Покажите лицо, я сказал.

Он послушался, хоть и морщась. Я посмотрел, как выглядит кожа у скул и на кончике носа. Пока бледная, твердоватая, но не белая и не восковая. Терпимо.

— Нос себе трогайте почаще. Как перестанете его чувствовать, сразу говорите мне, не терпите из гордости. Отморозите, потом всю жизнь будете вспоминать этот рейд каждый раз, глядя в зеркало.

— А если отморожу, что делать будем? Аптеки тут поблизости не заметил.

— Разотру снегом, — неудачно пошутил я.

— Так же нельзя, даже я знаю.

— Правильно, кристаллы кожу режут. Не волнуйтесь, что-нибудь придумаю. Все, идем, стоять хуже, чем идти.

Он кивнул и первым шагнул вперед. Молчаливое соревнование, кто быстрее замерзнет и кто первым в этом признается. Оба слишком гордые, чтобы жаловаться раньше времени, и оба слишком неглупые, чтобы этой гордостью злоупотреблять. В левом углу ринга гордость, в правом — здравомыслие. Гонг.

Болото (или что это) тянулось долго. За ним пошел редкий кустарник, потом опять открытое поле, а потом еще одна протока, замерзшая. По ней идти оказалось легче, лед держал крепко, только ветер здесь дул совсем без помех, по прямой, как в трубе. Я старался держать направление по компасу и по едва заметному свечению зарева, оставшемуся теперь далеко сбоку. Раз или два казалось, что мы забрали слишком к западу, слишком близко к японским позициям. Тогда уходили к северу, зная, что все-таки лучше сделать лишнюю версту, чем попасть в плен.

Часа через два, а может и больше, счет времени сбился, впереди, в темноте, проступили рваные очертания. Невысокая изгородь, почти вся свалившаяся, дальше стена, дальше что-то похожее на кровлю, провалившуюся посередине.