Он снял очки. Руки у него подрагивали, я это видел. Он положил очки на колено, потер переносицу, глаза, лицо. Долго тер.

— Ну и денек, — сказал он впервые за весь путь по-русски. — Вадим Александрович, я, когда он вату надорвал, уже с жизнью простился. Честное слово. Всё, думаю, приехали.

— Я тоже, — сказал я. — Только виду не подал. Работа, хм, такая.

— А вы складно врали.

— В том и фокус. Кто говорит уверенно, тому верят.

Он усмехнулся, надел очки обратно, встал, прошелся по комнате. Заглянул за штору.

— Вот они, склады, — сказал он вполголоса. — Как на ладони. И мы прямо посреди всего этого сидим.

— Посреди. Удачно.

Он замолчал. Понимал не хуже меня, где мы теперь. В самой середке японского тыла, вдвоем, с фальшивыми паспортами и с вещами, за которые вешают без долгих разговоров. Отряд Мищенко подойдет к городу через несколько дней, может, через неделю. Точного срока не назвал никто, на войне расписаний нет. А до тех пор нам жить здесь, на глазах у противника, и не просто жить, а изображать людей, которыми мы не являемся.

— Значит, так, — тихо сказал я. — С этой минуты русского языка между нами нет. Даже когда одни, даже шепотом. Стены тут тонкие, а прислуга ходит тихо. Вы Густав, я герр доктор. Спим, едим, ругаемся по-немецки. Привыкли за дорогу, дотерпим и здесь.

— Правильно.

— И еще. Завтра с утра мы люди занятые. Я иду знакомиться с местными врачами, вы при мне таскаете саквояж и молчите. Нам обоим нужно, чтобы весь Инкоу знал: приехал немецкий доктор по медицинским делам. Чем больше народу это подтвердит, тем спокойнее нам спится.

Он кивнул.

Вечером хозяйская прислуга принесла ужин. Пока китаец с подносом возился у стола, мы с Воздвиженским переругивались по-немецки из-за пустяка: я выговаривал ему за недосмотр в дороге, он угрюмо отбивался. Китаец глядел на нас без интереса, поставил тарелки и ушел. Мелочь, но полезно. Пусть рассказывает, что наверху немцы, доктор строгий, слуга глухой и злой. Обычные постояльцы.

Ночью, когда Воздвиженский уже спал, я потушил лампу и сел у окна. Отодвинул штору на ладонь и стал смотреть.

Смотреть было на что. Станция и ночью не засыпала. Приходили поезда, отходили, лязгали, светили фонарями. Под фонарями копошились кули, разгружали, катили тачки к пакгаузам. Значит, возят и по ночам. Возят много. Порт работал без остановки, кормил армию под Мукденом, и каждый час к тем грудам под брезентом что-то прибавлялось.

Я стал наблюдать за часовыми. Смену им меняли, судя по всему, каждые два часа. К будкам подходил разводящий, старый часовой уходил, новый оставался топтаться у костра. К середине ночи костры прогорали, движение у складов редело, и часовые всё чаще жались к огню, спиной к темноте. По уму так и должно быть. Живой человек ночью, на морозе, к четвертому часу думает не о службе, а о том, как бы не околеть. Это я себе на будущее и заметил.