— Желаю господину доктору успешной работы в Инкоу. Наша медицинская служба будет рада показать себя. Если понадобится содействие военной жандармерии, спрашивайте поручика Каяси. Мне было очень приятно познакомиться с вами. Быть может, мы еще встретимся при других обстоятельствах.

— Благодарю, поручик. Непременно.

Он козырнул, коротко поклонился и вышел, махнув жандармам у дверей. Те двинулись за ним в следующий вагон.

Содействие военной жандармерии. Ну да, конечно. Оно понадобится мне в последнюю очередь, разве что довезти до виселицы поживее.

Воздвиженский выдохнул через нос и опустил плечи. Я коротко глянул на него: сиди, не дергайся, всё позади. Он понял, снова ссутулился и уставился в окно с видом человека, которому весь свет должен и не отдает.

Поезд под нами дрогнул, лязгнул сцепками и медленно пополз вперед.

В Инкоу поезд втягивался долго, с остановками, будто пробирался через толпу. За окном шли пути, а между ними то, ради чего мы и едем.

Склады. Такого скопления я не видел никогда. Пакгаузы, длинные, под гофрированным железом, тянулись рядами до самого горизонта. Между ними, прямо под открытым небом, лежали ящики. Не десятки, не сотни, а горы, целые улицы из ящиков, укрытых брезентом и присыпанных снегом. Штабеля снарядных ящиков стояли правильными рядами с трафаретными цифрами на боках. Высились скирды прессованного сена для лошадей. Огромные, чуть ли не с двухэтажный дом каждая. За ними мешки с рисом, сложенные стенами. Ряды бочек, и по трафарету не разобрать, керосин там или порох, а скорее всего и то, и другое.

И всё это опутано колючей проволокой в несколько рядов. По углам вышки, на путях часовые в грязно-желтых шинелях, с примкнутыми штыками. Чуть ли не через каждые полсотни шагов будка, солдат, костерок.

Я смотрел и прикидывал. Вот, значит, чем японец собирается воевать всю зиму, а может, и весь следующий год. Снаряды, которыми он будет крыть наши цепи под Мукденом. Рис, которым он накормит свои дивизии. Сено для его кавалерии. Всё свезено в одно место, в порт, и лежит грудами под снегом. Одна большая кладовая. И охраняют ее так, что в лоб к ней не подойти. Конницу Мищенко положат на этой проволоке всю, до последнего казака. А японский город-склад всё равно не возьмет. Не для того его собирали, чтобы отдать за одну ночь.

Но у всякой кладовой есть слабое место. Эта набита тем, что горит.

Воздвиженский приник к стеклу и забыл про роль. Очки съехали на кончик носа, рот приоткрылся. Я толкнул его коленом. Он спохватился, вернул на лицо угрюмость, но глаза за железными стеклами всё равно бегали, ощупывали ряды пакгаузов, считали часовых.