— Густав, — сказал я по-немецки, негромко и брюзгливо, — следите за багажом, а не считайте чужие мешки. Не ваше дело.

— Гут, — буркнул он, но от окна не отвернулся.

Правильно буркнул. С обидой, но послушно. За дорогу он в эту роль врос как надо.

Поезд наконец дополз до вокзала и встал. Вот тут и начался настоящий муравейник. Перрон кишел. Кули в синих куртках с гнущимися под тяжестью спинами таскали ящики, катили тачки, орали друг на друга. Между ними шли японские солдаты, шли офицеры, катились ручные тележки с почтой. Пар, гарь, крик на всех языках разом. Свисток паровоза перекрывал всё и обрывался. У выхода стоял пост жандармерии, но проверяли выборочно, кого попало, и до вагонов первого класса руки у них не доходили.

Носильщик потащил наши кофры. Воздвиженский двинулся следом, не спуская глаз.

Селиться надо было с умом. Дешевые китайские фанзы для немецкого профессора не годились. Богатый доктор в фанзе, это уже вопрос, а вопросы нам ни к чему. Гостиницы при штабе тоже отпадали. Там полно японских офицеров, а лишний глаз мне был нужен меньше всего.

Я велел вознице везти нас в европейскую часть, и через полчаса мы стояли у добротного каменного дома. Прежде тут держал контору какой-то немецкий торговый агент, теперь верх сдавали приезжим. Хозяин, обрусевший, а вернее, объяпонившийся немец из Циндао, оглядел мой костюм, мой саквояж и мою манеру и сразу понял, что перед ним человек денежный, и это очень хорошо.

Комнаты были на втором этаже, две смежные, чистые, с приличной мебелью. Главное, окна выходили в нужную сторону. Из одного, если отодвинуть штору, открывались станционные пути и дальний край складов. Не весь порт, однако кусок неплохой. И его хватит. Точнее, должно хватить.

Хозяин, наверное, заломил цену вдвое. Я не торговался, это было бы неправильно. Достал кошелек и отсчитал вперед за месяц золотыми иенами. Монеты легли на конторку тяжелой стопкой, и глаза у немца потеплели. Фонд Ракитина был щедрый, и я решил тратить его без сожаления. Эти деньги свое отработают.

— Господин доктор изволит надолго? — спросил хозяин, сгребая монеты.

— Как пойдут дела. Может, на месяц, может, дольше. Тишину и покой я ценю дорого, имейте это в виду.

— О, у нас тихо. Публика приличная.

Приличная публика. Как раз то, что нужно человеку, который приехал спалить полгорода.

Наверх мы поднялись сами, носильщиков я отпустил у крыльца. Как только за нами закрылась дверь, Воздвиженский повернул ключ, потом задвинул еще и щеколду. Постоял, держась за косяк. Потом дошел до стула у окна и опустился на него, как мешок.