Один раз навстречу вышел патруль, четверо солдат с унтером. Я и бровью не повел, продолжал разглядывать вывеску над лавкой, будто выбираю, куда зайти. Унтер скользнул по нам взглядом, по костюму, по трости, и отвел глаза. Прошли мимо. Богатый иностранец не добыча. С него взятки гладки, а от начальства за обиженного европейца можно и по шапке получить.

— Плотно стоят, — тихо, по-немецки, обронил Воздвиженский, когда патруль скрылся за углом. — По ночам, думаю, многие дремлют. И между теми складами, что у самой воды, проволоки почти нет. Не успели протянуть или посчитали, что с воды никто не полезет.

— После договорим, — так же тихо ответил я.

Он смолк. Правильно. Улица не место для таких разговоров.

Рынок в Инкоу гудел даже под вечер, даже в мороз. Порт есть порт, тут торгуют всегда. Мы свернули в него будто невзначай.

Пахло всем разом. Жареной рыбой с лотков, горелым маслом, дымом жаровен. И поверх этого, из-за рядов, тянуло помоями и нечистотами из открытых канав. Обычный запах китайского рынка зимой. Воздвиженский поморщился, я — нет. Медицинский опыт, знаете ли. Помогает бороться с брезгливостью.

Мы прошли рыбные ряды, потом посудные. Я приценивался то к одному, то к другому, для вида, как и положено праздному иностранцу с деньгами. Купил Воздвиженскому связку сушеной хурмы, сунул ему в руки, пусть держит, слуге положено таскать хозяйские покупки. Он взял с кислой рожей, вполне в образе.

Народу было столько, что нас толкали со всех сторон. Гадальщик разложил на циновке кости и что-то выкрикивал. Мясник рубил на колоде окровавленную тушу. Мальчишки шныряли под ногами, тянули руки. Я раздраженно отмахивался тростью.

Мне тем временем нужно было совсем другое. И нашлось оно в дальнем углу, где торговали всякой всячиной к праздникам. Бумажные фонари, красные полосы с иероглифами, курительные палочки. И то, что нужно. Фейерверки.

Целая лавка их. Китаец без фейерверков не живет и не умирает, всё у него с треском и дымом, чтобы отпугнуть злых духов. На прилавке и на полках лежали шутихи всех сортов. Мелкие связки, будто пучки соломы. И большие, толщиной с предплечье, бамбуковые трубы, туго набитые, залитые по торцам, с торчащими фитилями. Ракеты для больших праздников. Из тех, что летят в небо так, что слышно за версту, а видно за двадцать.

Вот эти большие меня и занимали.

— Густав, — сказал я по-немецки погромче, чтобы слышали вокруг, — взгляните, какая экзотика. Непременно надо взять. Дома никто не поверит, что я привез такое из Маньчжурии.

Воздвиженский подошел, равнодушно поглядел на трубы. Хозяйские блажи надоели ему до смерти. Но пальцами он их всё-таки прощупал, будто просто перебирает товар. Взвесил на руке одну, другую. Сколько там пороху, плотно ли набито, годится ли для дела. Потом чуть кивнул мне. Годятся.