Вагон оказался приличный: чистые диваны, отопление работало, проводник разносил чай, а в середине состава имелся даже вагон-ресторан. Небольшой, столиков на восемь, с белыми скатертями и медными светильниками, но по военному времени и это выглядело почти неприлично.

Кое с кем я быстро познакомился. Подполковник Сомов, ремонтер (офицер, отвечающий за лошадей), возвращался в Харбин из закупочной поездки — багровое обветренное лицо, голос, рассчитанный на манеж, и огромный запас историй. И коллежский асессор Птицын, интендантский чиновник, пухлый и сонный, с папкой бумаг, которую он постоянно держал при себе.

Сомов мне понравился сразу. Всю жизнь при деле и от этого не устал.

— Вы, доктор, людей чините, а я лошадей покупаю, — объявил он. — И скажу вам честно: ваша работа чище, а моя честнее. Человек соврет, а лошадь никогда. У лошади все написано: на зубах, на бабках, в глазу. Вот я в Монголию ездил, брал табун…

И пошло. Про монгольских лошадок, которые ростом с собаку, а везут как черти. Про забайкалок. Про то, как барышники подпиливают зубы и чем это лечится — никак не лечится, только отказ от покупки. Про кобылу, которая померла у него на руках от заворота кишок, и как полковой ветеринар ее вскрывал, а Сомов стоял рядом и смотрел, потому что ремонтеру положено знать лошадь и снаружи, и внутри. Птицын под эти рассказы спал, я слушал. Ехать было не скучно.

На второй день, после полудня, мы с Сомовым пошли обедать.

В ресторане было людно. Офицеры, пара чиновников, инженер-путеец с женой. За столиком у окна сидел ротмистр — рослый, с холеными усами, в новеньком кителе — и с ним молодая дама. Я заметил их еще вчера. Точнее, заметил ее: такие лица замечаешь. Лет двадцать, не больше, красивая без всяких скидок, и все время молчит. Говорил за столом ротмистр. Говорил громко, на публику, про свой полк, про свои связи, про то, как в Харбине их ждет квартира в новом доме. Дама смотрела в тарелку и изредка кивала.

Мы сели через два столика, взяли щи и котлеты. Сомов рассуждал о харбинских ценах на овес. Я ел и вполуха слушал — и его, и ротмистра, которого трудно было не слушать. Тот как раз рассказывал жене, каких людей он знает в штабе наместника и как эти люди его ценят. Судя по голосу, ценили его там все поголовно. Дама резала котлету и кивала в нужных местах.

Крик я услышал раньше, чем понял, что это не крик, а его отсутствие.

За столиком жена ротмистра стояла, опрокинув стул, обеими руками держась за горло. Рот открыт — и ни звука. Ни кашля, ни хрипа, ничего. Лицо наливалось багровым. Ротмистр что-то говорил ей, потом вскочил, хлопнул ее по спине ладонью, раз, другой.