Нож вышел из-за голенища сам собой. Спасибо, Матвей Кузьмич.

Я повернул женщину на бок, лицом от себя, разрезал платье по спине сверху вниз — шелк разошелся с сухим треском — и следом шнуровку корсета, все перехваты разом. Стрижак не соврал: резал нож так, что бритве оставалось завидовать. Корсет распался, я сдернул его вперед, через планшетку, и отбросил.

Теперь заново. Поднял ее, спиной к себе, кулак под ложечку, выше пупка. Толчок. Второй. Тело в руках висело мешком, и на секунду мелькнуло: поздно. Третий толчок, злой, от души.

Из горла вылетел кусок мяса.

Она вздохнула. Со свистом, судорожно, всем телом — и закашлялась, и это был лучший кашель, который я слышал за последний месяц. Я усадил ее на диванчик, придержал за плечи. Дышит. Хрипло, часто, но дышит. Лицо из синюшного делалось просто бледным, губы розовели. Пульс частил, но это нестрашно. Жить будет.

— Дышите, — сказал я ей. — Не спешите. Глубоко и спокойно. Все позади.

Она смотрела на меня во все глаза и дышала. По щекам текли слезы, обычное дело после такого.

А сзади поднимался ротмистр.

Поднимался он тяжело, держась за стол, и челюсть у него уже начинала припухать. Не сломана ли? Хук вышел на совесть. Но соображение к нему вернулось, к сожалению, тоже. Хотя стоит ли это называть «соображением»?

— Вы… — Он выпрямился. Голос сорвался, он начал снова: — Вы ударили офицера. Вы… вы посмели раздеть мою жену. При всех. Я требую удовлетворения. Дуэль! Немедленно, на первой же станции! Верните мне револьвер, я вас из него же и застрелю, как собаку!

Публика — та часть, что застряла в дверях и все видела, — молчала. И молчание это было нехорошее. Я прикинул, как все выглядело с их стороны: доктор кричал и выгонял всех вон, потом схватил чужую жену, потом ударил ее мужа, отнял оружие, изрезал ножом платье. То, что дама в конце ожила, несколько выбивалось из общей картины, но кто ж в такие тонкости вникает.

— Господин ротмистр, — начал я, — ваша жена умирала. У меня не было времени…

— Молчать! Вы мне ответите!

Сквозь затор в дверях протолкался немолодой подполковник с седыми усами, в накинутой шинели. Комендант поезда. Он оглядел вагон — опрокинутый стул, разрезанное платье, корсет на полу, и остановил взгляд на ротмистре.

— Что здесь происходит?

— Господин подполковник! — Ротмистр вытянулся, насколько позволяла челюсть. — Этот… этот господин напал на мою жену! Сорвал с нее платье! Ударил меня! Я требую…

— Он требует, — сказал подполковник без выражения. — А дама ваша, простите, минуту назад дышала?

— Что?..

— Мне сказали, что супруга ваша умирает, задохнулась куском. Синяя, без чувств. Так мне сказали, и я поспешил. А сейчас она сидит и дышит. Я в медицине не силен, ротмистр, но арифметике обучен: была мертвая — стала живая. Между этими двумя событиями стоит доктор. Какие у вас к нему претензии?