— Три фута и было, лейтенант. Ровно три. — И ушёл к своим убитым.

Утреннего броска на гору не было. Не было его и на десятые сутки, и на одиннадцатые. Копить у горы стало негде. Все складки, все низины, вся мёртвая для сухопутной артиллерии земля простреливалась теперь с воды. Японский штаб знал, что она простреливается. И не знал, откуда мы возьмёмся в следующий раз.

* * *

Двадцать второго ноября я поднялся на Высокую.

В моих книгах этот день стоял чёрным: день, когда гора пала и на её лысую вершину втащили наблюдателей с телефонами, и эскадра в гавани кончилась за неделю. Я запретил себе ждать этого дня — и всё равно ждал, и проснулся до света, и до полудня не выпускал из рук ни одного дела, чтобы не считать часы.

Гора стояла.

Наверх я поднялся к вечеру, с оказией — тащили провод взамен перебитого. Вершина была страшная: перепаханная, без клочка целой земли, в обломках блиндажей и брошенном железе, и пахла она гарью, известью и тем самым, чем пахнут места, где две армии месяц не могли поделить триста саженей. Но на гребне сидела наша пехота — заросшая, чёрная, живая, — и дымила костерками в ямах от одиннадцатидюймовых, потому что ямы эти были глубоки и укрывали от ветра. Ямы тут звали «ваннами» и делили по старшинству. У самой вершины из бруствера торчал обломок японского флагштока; на нём сушились портянки. Знамени на горе не было. Было бельё, дым и живые.

Штабс-капитана я узнал по руке на перевязи — той самой, летней, будто и не заживавшей. Он сидел на ящике у бывшего японского бруствера и брился, без зеркала, на ощупь, холодной водой.

— А, флот. — Он не удивился, будто мы расстались вчера у трубы Гобято. — Пришли посмотреть, за что воевали?

— Пришёл посмотреть, откуда видно.

— Отсюда всё видно. — Он повёл недобритым подбородком через плечо, на юг. — Полюбуйтесь.

Я встал на бруствер и посмотрел.

Внизу, вся разом, лежала гавань. Рейд, боны, стенки, доки. Эскадра — вся, до последнего вымпела, как на штабном столе: «Петропавловск» у бочки, «Севастополь», «Полтава», канонерки, мой отряд серыми чёрточками у стенки. Отсюда можно было корректировать огонь, не вставая с ящика. Отсюда можно было утопить всё это за неделю, снаряд за снарядом, и ни один каземат в гавани не спас бы ни одного корабля.

Я стоял и смотрел на собственную эскадру глазами чужого наблюдателя — во второй раз за осень. Только теперь этот наблюдатель был мёртв, не родившись.

— Ну как? — спросил штабс-капитан снизу, скребя щёку.

— Дорого стоит ваш ящик, капитан.

— То-то. — Он сполоснул бритву в котелке. — Присаживайтесь, флот. У меня чай трофейный, японский. Жидкий, правда, как их пехота нынче.