У крайней койки меня придержал за рукав обожжённый кочегар — лицо в мокрой марле, одни глаза. Он выжил в той самой машине, откуда не сняли никого; его выбросило паром через люк наверх, на палубу, оттого и живой.
— Вашбродь, — прохрипел он сквозь марлю, — а Гаврюшку-то… машиниста нашего… не сыскали?
— Нет, — сказал я. — Не сыскали.
— Он трубки до последнего держал, вашбродь. Я слыхал, как он там, внизу, кричал кочегарам пар травить, чтоб ход не сел… до самого того и кричал. — Кочегар закрыл глаза. — Молоденький совсем. Из-под Тулы.
Гаврюшка. Из-под Тулы. Вот я и узнал одно имя — то единственное, которого здесь не было и быть уже не могло. Его и похоронить было нельзя: он остался в железе, на дне, при своей машине. Единственным его надгробием была короткая строка, которую я в тот день вывел своей же рукой в графе убыли: «миноносец „Стройный“, с частью команды». С частью команды. Канцелярия и тут оказалась скупа: целая машинная вахта уместилась у неё в три слова, и для имён в графе места не нашлось.
Лобов ждал меня у выхода из палаты, с обмотанными ещё ветошью ладонями, и пошёл рядом через тёмный двор. Молчали. У ворот он остановился, достал из-за пазухи замусоленную книжицу, послюнил карандаш и при свете фонаря вывел в ней что-то медленно, по складам, неловко держа карандаш забинтованными пальцами.
— Что пишешь, боцман?
— Гаврюшку. — Он подул на карандаш, спрятал книжицу за пазуху. — Фамилию его и что из-под Тулы. Раз в казённой графе ему места не вышло — пущай хоть в моей будет. У меня их там за зиму уже немало набралось. Своя графа, вашбродь. Поточнее казённой.
Сказал он это без укора и без поучения, как о деле, и зашагал к воротам, и я за ним.
За воротами лежал тёмный Артур — тихий, спящий вполглаза, с редкими огнями на сопках. А дальше, за сопками, в трёх дневных переходах, на узком перешейке у Цзиньчжоу, в эту самую минуту разворачивалась армия Оку, которой я отнял неделю. Неделя кончалась этой ночью.
Глава 4 «Банка»
Японцы ходили по расписанию.
Это я заметил не в первую ночь дозора и не во вторую. Заметил, когда отстоял их подряд с полдюжины и притёрся к этому участку моря так, что начал читать его, как читают знакомую с детства улицу. Дозор миноносцев у Артура был служба тягучая, бессонная и на первый взгляд пустая. Всю ночь ходишь короткими галсами вдоль невидимого берега, мёрзнешь на мостике, слушаешь воду и темноту. И почти всегда ничего не происходит — только медленно дуреешь от холода и однообразия. Но «почти» — это и есть служба. Ради одного раза из ста и стоишь остальные девяносто девять.