Того выкладывал карты. Все разом.
Глава 32 Прореха
Седьмого марта море опустело.
Ван ошибся на сутки в нашу пользу: последняя джонка с мукой прошла тропой шестого, к вечеру. Седьмого не пришла ни одна. Восьмого — ни одной. Горизонт, весь февраль рябивший бурыми парусами, стоял чистый, выметенный, и эта чистота была хуже любых дымов. Коридор, кормивший крепость три месяца, встал — не от снаряда, не от мины: от одного тихого слова, сказанного в Чифу вежливыми людьми.
Пропали не только джонки. Пропали рыбаки — те вечные, вросшие в отмели сампаны, которых не разогнала за войну ни одна канонада. Море у Квантуна знало что-то такое, чего ему знать не полагалось, и держалось от нас подальше — как собаки уходят из деревни перед землетрясением.
Толмач, посланный на последней джонке, вернулся с ней же — и ни с чем. Лавка Вана стояла заперта: чисто выметена, со снятой вывеской, ни разгрома, ни печати на дверях. Соседи-торговцы отводили глаза и вспоминали разом забытый русский язык. Один только старик-меняла с угла, бравший у толмача серебро десять лет, шепнул на прощание, что господин Ван с сыновьями отбыл в глубь страны, к родне жены, третьего дня и ночью, а больше не сказал ничего, и толмач не стал спрашивать: в Чифу теперь и вопросы имели цену. Куда на самом деле девался Ван со счётами — не знал никто. Странное дело: об этом человеке, с которым мы за три месяца не сказали напрямую и двух слов, я тревожился, как о своём унтере, оставленном на чужом берегу. Задаток за апрельскую муку остался при нём — я загадал, чтобы после войны нашлось кому вернуть долг.
Девятого Макаров выслал на норд-ост разведку: «Аскольд», «Новик» и мой отряд при них. Ходили дерзко, к самым Эллиотам, под вечернее солнце, которое било японцам в глаза, а нам красило горизонт как по заказу. И насмотрелись досыта.
Рейд Эллиотов был полон. За островами, в дрожащем весеннем мареве, стояло всё, что Того берёг и чинил всю зиму: четыре широких башенных силуэта — «Микаса», отглаженный после сентябрьских пробоин, и с ним три его брата по линии, — и оба «итальянца» с их горбатыми казематами, и за ними частокол мачт помельче, десятка на четыре вымпелов. Транспорты, угольщики, буксиры, плавучие мастерские. Целый плавучий город, которого здесь не было ещё месяц назад.
— Все дома, — сказал рядом Огарёв. Он смотрел в свою трубу, и голос у него был домашний, почти довольный — будто он с утра ждал гостей и наконец услышал колокольчик. — И большие, и оба урода генуэзских. Вон тот, второй справа, — чиненый: полоса по каземату свежая… Богато живут.