— Доживём, Пётр Ильич. Нам приказано.
Он хмыкнул, поднял воротник и пошёл к катеру. А я постоял ещё минуту, глядя туда, где за проходом, за тёмной полосой воды, лежало зимнее Жёлтое море. Где-то за ним, за двумя океанами, дымила навстречу нам половина Балтийского флота. Где-то ближе, у Эллиотов, считал и пересчитывал свою арифметику Того — и арифметика эта с каждым днём сходилась для него всё хуже.
Время, которое всю осень работало на осаду, развернулось, как разворачивается течение в проливе. Теперь оно шло к нам.
Наше дело на эту зиму было простое, и я записал его вечером в книжку — последней строкой года, одним словом: достоять.
Глава 25 Сочельник
Ёлку для госпиталя добывал весь мой отряд, и операция эта готовилась серьёзнее иного дозора.
Беда была простая: на Квантуне не растут ёлки. Квантун вообще небогат деревом, а то, что росло, за год войны свели на блиндажи и гробы. Разведка — Гаврилов божился, что видел с дозора, — донесла о трёх соснах в распадке за Голубиной бухтой, на ничейной, простреливаемой земле. Сосна не ель, возразили ему. Раненым, ответил Гаврилов с достоинством, разбирать не приходится, а игрушки всё одно вешать на что-то надо.
За соснами пошли ночью, на шлюпке, четверо охотников с топором. Я это самовольство разрешил, потому что запретить не смог бы при всём желании: у людей, месяц копавших, стрелявших и хоронивших, завелось наконец дело, от которого светлели лица. Огарёв вызвался прикрывать — вывел «Смелого» на створ бухты и простоял там два часа, делая вид, что это плановый дозор, а не караул при ёлке.
Ждать шлюпку на мостике было тяжелее, чем ходить самому. Ночь выдалась тёмная, новолунная — для такой прогулки лучшей не выдумать, да только пулемёту над распадком луна и не нужна: ему хватало ракет. Всякий раз, как за берегом что-то стукало, я мысленно хоронил четверых добровольцев и сочинял письмо их матерям — про сосну. Стук оказывался то льдиной у камней, то самим топором. В четвёртом часу шлюпка вывернулась из тени берега, сидя в воде по самые борта.
Вернулись все четверо — мокрые, торжественные, с сосной в два человеческих роста и с добычей сверх плана: охапкой лап со второй сосны, «на гирлянды», как объявила боцманская наука. Огарёв, приняв их на борт, обругал каждого в отдельности и всех вместе — так, как ругался у него на памяти моей только самый ближний круг: свои.
Сосну сдавали в госпиталь всей делегацией. Завхоз, отставной кондуктор с деревянной ногой, обошёл дерево кругом, потрогал хвою и спросил строго, где брали. «Где брали, там больше нет», — доложил Гаврилов чистую правду. Сосну приняли по описи, как берут боевое имущество: одна штука, зелёная, с довеском.