Пока отряд наряжал её гильзами от револьверных патронов и звёздами из консервной жести, я сидел над бумагами, от которых не светлело ничьё лицо.

Интендантские сводки к сочельнику сошлись в одну простую кривую, и кривая эта шла вниз. Шестидюймовых гранат — на столько-то стрельб при нынешнем расходе. Угля — до марта, если не гонять машины. Муки — тоже до марта, если не прибавлять пайка; мясо в сводке не значилось вовсе: мясо в крепости с осени значилось лошадьми. А до соединения с Рожественским — как до весны, и весна в этих сводках не стояла ни одной строкой.

Море, однако, не было заперто. Блокада после ноября держалась вполсилы: Того берёг корабли к встрече Второй эскадры, у Эллиотов несла службу одна дежурная смена. А ночами вдоль корейского берега, как сто лет до всякой войны, ходили китайские джонки — в Чифу и обратно: ни дыма, ни силуэта, циновка да парус. Тропы у того берега я тралил и промерял всю осень сам.

Замысел я доложил Макарову в сочельник, перед вечерней. Ночной коридор: джонки из Чифу, груз — пироксилин, медикаменты, мука; проводка нашими миноносцами от точки встречи по протраленным тропам, приёмка в Голубиной. Большего, чем ручеёк, эти паруса не потянут. Но ручей, который течёт всю зиму, к марту наполняет цистерну.

Макаров слушал, по своему обыкновению, глядя не на меня, а в карту, и пальцы его выстукивали на столе что-то маршевое.

— После праздников доложите планом, — сказал он. — С расчётом на месяц. И, лейтенант… — он поднял глаза, — ручей ваш понадобится раньше, чем вы думаете. Сводку по снарядам видели? Вот. Праздновать — празднуйте. А замысел держите под парами.

Уже отпуская меня, он постучал пальцем по сухопутной части сводки — там, последней строкой, значился Водопроводный редут: сентябрьская заноза, с которой японец просматривал тыл соседнего форта.

— Роман Исидорович просил передать: к его делу ваши трубы Гобято тоже будут надобны. К какому делу — узнаете от него. — Макаров вернулся к бумагам. — Этот заноз подолгу не носит.

* * *

Рождество пришло в крепость тихим, звонким от мороза, и на одни сутки война как будто согласилась подождать за дверью.

С утра над городом стоял колокольный звон — одинокий, с гарнизонной церкви, но мороз разносил его далеко, до самых фортов, и на фортах, рассказывали после, японская сторона в это утро тоже молчала, будто прислушивалась. По улицам шли люди — в шинелях, в полушубках, в платках поверх косынок, — и шли они не так, как ходили весь этот год, перебежкой от угла до угла, а прогулочно, серединой улицы, стайками, и у каждого второго что-то было в руках: свёрток, узелок, бутылка, завёрнутая в башлык.