— Скажу, — пообещал я.
Глаза у неё были серые и спокойные — глаза человека, который за день видит много горя и не ожесточается от него.
Уходя, она тронула и поправила криво стоявший на тумбочке стакан — будто его непорядок был ей сейчас важнее и меня, и всех моих орудий. Вера Алексеевна. Я не видел её с весны, с той гавани, — а привычка была всё та же, и по ней одной я узнал бы её из-за любой спины.
Я просидел у Прохорова ещё с четверть часа, обещал прислать табаку и чего-нибудь к чаю — и пошёл докладываться.
* * *
Доклад я отдал коротко: Дальний уничтожен, японцу досталось пепелище.
Макаров выслушал, сказал «спасибо» так, что одно это слово стоило ордена, и отпустил. Дело и впрямь было сделано большое: я не отбил ни одной атаки и не потопил ни одного корабля, а отнял у врага удобство — сломал не полк, а замысел. Ноги шёл теперь к Артуру не на готовый порт, а на пепелище, и каждая неделя, которую он потеряет, обходя сожжённое, была неделей, выгаданной для крепости.
И вот тут, на самой верхней точке этого дня, меня и нашло то, чего я не ждал.
Уже в дверях штаба меня остановил Ставров. Он стоял у окна со своими вечными бумагами, будто и не уходил отсюда со вчерашнего, и проводил меня тем же ровным взглядом.
— Поздравляю, лейтенант, — сказал он. — Угадали. Дальний и впрямь было не удержать — японец уже на подходе. Удивительно, как точно вы всё рассчитали. — Он чуть помолчал. — За день до того, как это стало видно всем.
Он сказал это негромко, при свидетелях, и вернулся к своим бумагам — не обвинив, а будто пометив у себя что-то, чего я не увидел.
Я выдержал его взгляд и промолчал. Крыть было нечем. Я выиграл Дальний, выиграл Артуру недели — и тем же выигрышем подложил под себя улику крупнее всех прежних. Ставров не торопился её предъявлять. Он положил её к остальным и стал ждать, когда их наберётся довольно.
Глава 10 «Кольцо»
Морские орудия снимали с кораблей и волокли на сухопутные форты.
С утра до темноты над гаванью стоял один и тот же звук: скрежет железа о железо, мерный человечий выдох «взяли!», тяжкий стук орудийных станков о настил. Пыль над береговой дорогой не оседала совсем.
Вот он был, тот перелом, ради которого я жёг Дальний и держал отливную полосу. Отвести его я не сумел. Только отсрочил. Японец встал под Артуром. Не подошёл, не показался разъездами — встал: занял окрестные высоты, перерезал железную дорогу на север. Кольцо, о котором я знал наперёд, смыкалось теперь день за днём.
Война, которую я знал, — миноносцы, ночные набеги, простор открытого моря, — кончилась за одну эту неделю. Начиналась другая, которой я боялся больше всякого боя. Осадная. Врытая в землю. Считающая не на дни — на месяцы.