Из Артура ушёл на север последний поезд — и больше поездов не будет. Проскользнули последние пароходы, пока японец не запер выход, — и пароходов не будет тоже. На пустом вокзале ветер гонял по перрону бумажный сор. В лавках за неделю вдвое поднялась мука; купцы прятали товар по подвалам — чуяли, что дальше будет дороже. И пахло в городе по-новому: угольной гарью и сухой глиной с перекопанных склонов.

Флот это почуял первым. Море заперли с суши — и корабли в гавани из охотников сделались осаждёнными, вместе со всеми. Алексеев слал из своего безопасного далека телеграммы: беречь суда. Макаров был здесь и рассудил по-своему: пока эскадре не дают большого дела, пусть её пушки повоюют на суше. Но брал он не со всякого корабля и не всё — и комендорам, сходившим на форты, велено было помнить своё орудие в лицо: вернуться на борт по первому сигналу.

И с башен, с казематов, с батарейных палуб начали свинчивать орудие за орудием — шестидюймовые, стодвадцатки, скорострелки. Тащили волоком, на катках, упряжками матросов — на форты и редуты сухопутного обвода. Корабль ради крепости разбирали на части.

И не одни пушки. Следом на берег сходили комендоры при них, пулемётные команды, просто матросы с обездвиженных кораблей — девать их было больше некуда. Флот, не отстояв моря, врастал в сушу: становился к орудиям на фортах, ложился в окопы, делался пехотой. Из гавани в гору тянулся нескончаемый поток тельняшек и бескозырок. Шли молча; только скрипели ремни да глухо стукались приклады. Я шёл против потока и думал: вот так же, по частям, растаскивают сейчас всё, на что я положил эти месяцы.

Одну из орудийных партий вёл Рощин.

Столкнулись мы на дороге к Восточному фронту, у поворота. Его упряжка застряла на размытом подъёме: человек сорок матросов, облепив станок и тросы, в три приёма выдирали шестидюймовку из грязи. Катки чавкали, тросы звенели, матросы ухали в лад. От упряжки несло мокрой пенькой и дёгтем. Сам он стоял сбоку — красный, потный, без фуражки — и кричал что-то ободряющее и непечатное. Плотный, румяный, с залысинами, какие завёл ещё в мирное время от привычки думать лбом. Так похож на себя прежнего, что у меня впервые за много дней отлегло.

— Маринин! — заорал он, увидев меня. — Живой! А мне сказали, ты в Дальнем сгорел вместе с городом, герой.

— Не дождёшься, — сказал я и слез к нему.

Мы обнялись, испачкав друг друга глиной. Ладони у него были в ссадинах от троса. Он отодвинул меня за плечи, оглядел.

— Похудел. И смотришь чёрт-те как — будто покойников считаешь. — Он не ждал ответа; он никогда не ждал ответа на главное, и тем был хорош. — А я, видишь, в сухопутные пошёл. Дали мне морскую батарею на форту, и пушки дали корабельные, и людей корабельных, и сиди теперь на горе, лейтенант, жди, пока японец полезет. Скучно после моря-то, да деваться некуда.