Она шла по палате ровно, не быстрее и не медленнее обычного. Косынка сидела на ней так же гладко, как всегда. Говорила негромко — тем голосом, который не повышают: его и так слышат.

— Лежите. Лежите все. Кто на полу — поднимайтесь обратно, простудитесь. Сюда не попадёт: над нами ещё два этажа, прежде чем до нас дойдёт, сто раз промахнутся.

Это было неправдой — попасть могло куда угодно, и она знала это лучше меня. Но она буднично поправляла сбитые одеяла, поднимала с полу тех, кто послабее, — и палата поверила. Не словам. Человек ходит под этим воем не сгибаясь — значит, можно.

Крик в углу стих. Контуженных она усадила, дала воды из жестяной кружки, придержала за плечи, пока их не отпустило.

У окна молодой солдат с забинтованными глазами всё спрашивал, не разбирая своего голоса от чужого: «Сестрица, это штурм? Это уже штурм?» Пальцы его перебирали край одеяла. Она, проходя, всякий раз отвечала ровно одно и то же: «Не штурм. Постреляют и перестанут. Лежи». Он затихал. Через минуту спрашивал опять. Она опять отвечала — не теряя терпения, будто и заботы у неё было что один слепой мальчик.

Снаружи ухало и выло, сыпалась извёстка. А в палате понемногу устанавливался порядок. Кто-то из старых солдат уже задремал, отвернувшись к стене. Её порядок.

Я стоял у стены, ненужный. Храбрость я повидал — на мостике, на отливной полосе, на простреленном гребне. Там кровь горяча, и можно хоть стрелять в ответ. Тут отвечать было нечем и бежать некуда. Она просто делала своё — чтобы страх не сожрал остальных.

Снаряд лёг совсем близко. Стекло вылетело из рамы, брызнуло на пол. Она переждала, наклонив голову, как пережидают дождь под навесом, — и пошла дальше. Вдоль коек, к тем, кому хуже всех. Под её каблуками хрустело стекло.

Обстрел кончился так же вдруг, как начался: японец отстрелял свою норму и замолчал. Над Артуром повисла особенная тишина, в которой каждый прислушивается к себе — цел ли. Долго она не простояла. С улицы уже несли первых раненых. Ещё не всерьёз, для пробы — а кого-то уже достало.

Их клали прямо в коридоре, на полу. Пахло уже не палатой — кровью и уличной пылью. Вера, едва смолк вой, пошла туда — резать одежду, зажимать, бинтовать, не дожидаясь докторов; докторов на всех не хватало. Проходя мимо, она задержалась на миг — будто только теперь заметила, что я всё это время торчал у стены.

— Вы бы шли, — сказала она. — Тут вам делать нечего. А под обстрелом стоять столбом — последнее дело: убьёт ни за что.

— Я смотрел, — сказал я.

— На что?

Я не нашёлся, что ответить. Сказать «на вас» было нельзя, да и не то. Я смотрел на то, чего у меня самого не было, — на спокойствие безоружного. Она не дождалась. Поправила на тумбочке сбитый взрывом стакан — поставила прямо, хотя кругом всё лежало вверх дном. И пошла дальше, вытирая ладони о фартук.