Значит — сейчас. Не тихо и наверняка, как задумано, — в лоб, сквозь огонь, дорогою ценой. Отступить нельзя: под лучом, под их пушками, поворот кормой — верная гибель без всякой пользы. Оставалось идти вперёд. На них, сквозь них, к крейсеру за ними — и будь что будет. Ради этого я весь день берёг мину; час её настал. Я набрал воздуху.
— Полный ход! — крикнул я. — В атаку!
Глава 19 «Сквозь зубы»
Луч держал нас, как гвоздём.
Белый, слепящий, он лёг на «Сторожевого» от бака до кормы. В нём было видно всё. Мокрая палуба. Застывшие у аппаратов комендоры. Каждая заклёпка, каждый трос. Мы стояли перед японцем голые, как на ладони. Хитрить было нечем. Красться — не для чего. Весь мой тонкий обход, весь ночной расчёт кончились в ту секунду, когда луч наткнулся на нас и встал.
Остался выбор. Короткий, из тех, что не считают, а рубят. Назад, под пушки, — верная смерть без пользы. Вперёд, на них, сквозь них, — смерть с пользой. А может, и жизнь. Я выбрал вперёд ещё прежде, чем успел подумать.
«Сторожевой» прыгнул подо мной, как застоявшийся конь. Из труб рванулось пламя. Кочегары дали всё, что берегли. Палуба задрожала. Вода под форштевнем взвыла и распалась надвое. Слепящий берег луча полетел навстречу.
За спиной ожило разом. Заорал что-то Гаврилов. Забухали наши сорокасемимиллиметровые — наугад, по лучу, по его источнику. Не попасть — сбить прицел, ослепить в ответ. Впереди, у сторожей, заметались встречные лучи. Захлопали пушки. Всплески встали по носу — высокие, косые. Окатило мостик солёным с головы до ног.
Первый снаряд нашёл нас скоро. Ударил в скулу, коротко, зло. Лодку тряхнуло, будто она наскочила на камень. У носового аппарата кого-то сбило с ног. Он поднялся сам. Мы шли дальше. Останавливаться было нельзя. Остановка под лучом — конец, и весь сказ.
Два зрячих сторожа лежали между мною и крейсером. Днём я взял бы этого подранка голыми руками. За ночь он оброс зубами. Чтобы дойти до него, надо было пройти сквозь эти зубы. Я знал это ещё с вечера, когда всё складывалось гладко на бумаге. Теперь бумага горела. И проходить приходилось не по расчёту, а как придётся.
И тут вперёд вышел Огарёв.
Приказа такого я не отдавал. На такое приказа и не отдают. «Смелый» вдруг вырвался из строя. Забрал вправо. Пошёл — не в обход, не хитро, а прямо, в лоб, на ближнего сторожа. Разом принял на себя оба луча и обе пушки. Старый кот не стал ни считать, ни ждать моего знака. Чутьём, тем своим нутром, он понял раньше меня то, до чего я ещё только додумывался. Понял, что скрытности нет. Что тонкость кончилась. Что спасает теперь не хитрость, а дерзость, и кто первым кинётся — тот и жив. И кинулся первым.