Но полз он не один. Огарёв учуял это раньше меня: «Смелый» вдруг притёрся к моему борту, и в темноте я скорее угадал, чем разглядел, как Огарёв тычет рукою вперёд. Не один, мол. Гляди в оба. И точно.

Возле крейсера, оберегая, шли двое — юркие, быстрые японские истребители, сторожа при раненом. Того не бросил своего, как давеча не бросил и Макаров. Слепой подранок к ночи оброс зубами. Дорогу к нему заступили эти двое, и всякий был мне ровня: такой же малый нож с пушками и минами, только злой, зрячий и ждущий.

Отступиться я и не подумал: ради этого подранка я весь день терпел и ждал. Но в лоб, на двух зрячих, мы легли бы все трое зря, не дойдя до крейсера. «Смелый» прибавил было ходу: чутьё гнало Огарёва вперёд, на сближение, ударить первым, покуда не поздно. Меня держал расчёт. Надо было обойти.

План сложился сам собою. Зайти всем троим из темноты, с мористого борта. Крайнего сторожа беру на себя, второго — Огарёву; «Разящему» — проскользнуть между ними к самому крейсеру и всадить мину, покуда сторожа заняты нами. Я растолковал это Огарёву взмахами притенённого рукою фонаря. «Смелый» отмахнул в ответ: понял, согласен. Старый кот и без слов читал такие вещи. «Разящий» держался в кильватере тихо, как пришитый.

Я повёл отряд в обход — широкой тёмной дугой, забирая мористее, чтоб зайти на сторожей с той стороны, откуда нас не ждали, из самой глухой черноты.

— Самый малый, — сказал я в трубу вполголоса.

Ответ снизу пришёл не голосом — самой лодкой: дрожь настила стала мельче. Теперь всё решала тишина. Под бортом еле слышно ворочалась вода.

Мы крались тень к тени. Три лодки скользили по воде, и с трёх мостиков три командира не сводили глаз с двух чужих силуэтов, что медленно вырастали из тьмы. Команды подавали одними губами. Сторожа шарили лучами — то ближе к нам, то дальше. Всякий раз, как луч подходил, я цепенел: сейчас нащупает. Луч проходил мимо. Мимо. Ещё немного. Ладони мои взмокли, хоть ночь была стылая.

Крайний сторож был уже саженях в трёхстах — тёмная громада с искрами над трубой. Уже доносился стук его машин; у пушек стояли тёмные фигурки, ничего не чующие. Ещё сотня саженей — и он наш. Комендоры приникли к аппаратам, ловя мой знак. Весь день, вся ночь, всё терпение моё сошлись в эти последние сажени. Двести. Я поднял руку — указать Огарёву его цель, подать сигнал раскатиться для броска, —

и в этот самый миг луч прожектора с ближнего истребителя, метавшийся вслепую, наткнулся на нас и встал.

Встал и вцепился. Белый, слепящий, он выхватил «Сторожевого» из темноты всего, до последней заклёпки. Свет ударил по глазам, как ладонью наотмашь; стало видно каждую мелочь — мокрый настил, чехлы, задранные к лучу лица. Красться стало нечем и незачем: нас увидели. Внезапность, которую я берёг весь день и всю ночь, кончилась в одну секунду. А с нею — хитрость, обход, весь тонкий расчёт. Впереди уже доворачивались на нас оба сторожа. Сейчас ударят в упор.