— Не наш, — сказал он просто, без нажима, как говорят про давно решённое. — Наш бы жёг искру пожиже да ход держал ровнее. Этот дёргается, поспешает — чужой, пуганый. Своих я по ходу узнаю, лейтенант, хоть и не вижу. Как собаку по лаю.

Я забрал вправо на два румба.

Сделал я это не потому, что просчитал, — просчитать тут было нечего, счисление моё говорило другое. Сделал потому, что поверил чужому нутру больше, чем своей бумаге. Страшно было отдать курс на чужое «чую», не подперев его ни одним числом; было и другое, чему я поначалу не нашёл имени. И, повернув, поймал: мне не тесно, а вольно. Всю войну я знал наперёд — и всю войну оглядывался, не проговориться бы, откуда знаю, не выдать бы себя. А тут выдавать было нечего. Тут я не знал ничего, ровно как все, и оттого впервые за войну шёл налегке, без второго дна.

— Спасибо, Пётр Ильич, — сказал я.

— Служим, — отозвался он. — Ты, лейтенант, книгу свою не бросай, книга — дело. Только по ночам её закрывай. Ночью не по книге воюют, а нутром. Нутро, оно у тебя есть, — я слыхал, как ты давеча в бою доворачивал. Ты ему воли не давал прежде. А ты дай.

Он хохотнул и стал отставать — полоса воды пошла шире, и «Смелый» опять растворился за кормой, будто его и не было. Я постоял, вслушиваясь в зыбь. Поперечной волны я так и не поймал — ни бортом, ни ухом. Но она была; я это теперь знал не хуже него — только знал с чужого голоса.

И оттого, что знал с чужого, зыбь пошла для меня иначе. Прежде она была просто вода, что качает лодку; теперь в каждом её всхолмии мне мерещился тот, кто идёт вправо под парами и толкает её ко мне. Всякий раз, как настил уходил из-под ног, я ждал: вот сейчас из темноты по правому крылу выступит его труба. Сигнальщик по тому борту тоже подобрался — верно, дошло и до него, что курс сменили не зря. Мы шли теперь на кого-то, кого я не считал, а угадывал с чужих слов, — и это было как ступать в потёмках по чужому дому: рукою вперёд, ногою пробуя половицу.

Гаврилов держал новый курс, не спросив. По его спине не понять было, слыхал он наш разговор или нет. Верно, слыхал: у штурвала ночью слышно всё. И держал вправо ровно, будто это я один так решил.

* * *

Нашли мы его за полночь.

Сперва — по звуку. В пустоте впереди зашлёпала вода под невидимым форштевнем, забурлил, зачастил чей-то винт: чужой ход. Потом проступил силуэт — низкий, длинный, с завалившейся трубой, тяжело осевший в воду кормой. Я узнал его сразу. Тот самый, дневной: те же обводы, та же осадка, та же разбитая труба.

Двенадцать часов он уходил от меня. И вот он, здесь, передо мной. Винт его частил и сбивался, как одышка; даже сюда несло гарью и палёным железом. В груди застучало — глухо, часто. Он, мой подранок. Полз к югу, к своим, медленно, тяжело, зализывая раны. И был бы уже мой, весь мой, если б полз один.