— Он спрашивать будет, когда очнётся, — про батарею, про людей. Приготовьте, что ответить. Раненые от плохих ответов срастаются хуже.
Во дворе, у крыльца, меня ждал Огарёв — выписанный, в шинели внакидку поверх лубка, с папиросой в левой руке. Он не спросил ничего. Только оглядел меня с головы до ног, как оглядывают шлюпку после шторма — цела ли, — и подвинулся на ступеньке, освобождая место. Вторую папиросу он свернул для меня — одной левой, вкривь, зато со второй попытки; огонь я поднёс нам обоим сам, и он принял это не поморщившись — большая уступка для Огарёва. Мы сидели и курили, глядя, как за хребтом вспыхивает и гаснет далёкое.
— Лубок к ноябрю снимут, — сказал он погодя, в сторону. — Я к тебе в отряд ворочусь. Ты мою лодку никому не отдавай.
«Смелый» стоял в ремонте, и оба мы это знали. И оба знали, что дело не в лодке.
— Я тебя на катере обожду, — сказал он наконец. — Ночуй сегодня на «Сторожевом», понял? Один в такую ночь только пьёт или пишет глупости.
На «Сторожевом» меня ждала бумага. Штаб наместника, входящий номер, аккуратный писарский почерк: «…надлежит объяснить причины обнаружения батареи неприятелем, вызвавшего сосредоточение осадного огня, и указать, кем санкционирован избранный порядок стрельбы». Кем санкционирован. Я знал этот почерк доносов наизусть — не руки, а метода. И бумага метила точно: батарею вычислили по её работе. По моей сетке. По моему порядку стрельбы.
Я отложил запрос в папку, к прочим. Отвечу завтра, по форме, с числами: сорванный штурмовой резерв, спасённая рота, отбитый штурм. Числа были правдой. Вина — тоже.
Спать не шёл. Я стоял на юте, смотрел на тёмный город и думал не про батарею.
Батарею японец искал неделю — по вспышкам, по звуку, по недолётам. А человека, за которым ходит вся крепость, искать не надо вовсе. Он сам приходит — в полдень на батарею, к часу на форт, к трём на перевязочный пункт, минута в минуту, изо дня в день, на виду у всякого, кто умеет держать таблицу. Крепость любила своего генерала за то, что он всюду бывал сам. Японцу эту любовь оставалось только расчертить.
Я вспомнил адъютантову полевую книжку и пункт, вычеркнутый на ходу.
Я стоял и чувствовал, как холодок, отогнанный на батарее, возвращается и устраивается во мне надолго. В моих книгах у этого холодка была дата.
Глава 23 Гора
Огарёв явился на отряд девятого ноября — без лубка, с правой рукой, ещё сухой и непослушной, и с таким лицом, будто вернулся не из госпиталя, а из плена.
Руку он разрабатывал не таясь: таскал с собой обшитый парусиной мячик из ветоши и мял его в кулаке на ходу, на докладе, за чаем. «Смелый» вышел из ремонта неделей раньше — с новым носом, светлым по старой обшивке, как свежая кожа на ожоге. Огарёв обошёл его весь, от форштевня до кормового флага, трогая переборки левой, здоровой, — и с этого дня в кают-компании отряда снова стало шумно.