Оба луча потянулись за ним. Обе пушки — тоже, за тем, кто первым бросился в драку. Огарёв рвал на себя их огонь. А вместе с огнём рвал в чёрной их стене прореху. Ту самую, в которую только и можно было пройти. Он открывал мне дорогу собственным бортом. И цена этой дороге писалась сейчас у него на палубе.

Секунду я стоял оглушённый — простотой того, что он делал. Весь мой мористый заход, весь тонкий обход с той стороны, откуда не ждут, — всё было верно и уже не годилось никуда. Годилось одно: идти в прореху, покуда её держит своим телом Огарёв. Этой науке Огарёв выучил меня в одну минуту, без слов. И я успел ещё подивиться, до чего дёшево стоила рядом с нею вся моя учёность.

— За «Смелым»! — крикнул я Гаврилову в самое ухо. — В прореху, к крейсеру! «Разящему» — на дальнего, отжать, чтоб не мешал!

Гаврилов положил руль без лишнего слова. Спокойно, как клал всегда, будто не под огнём стоял, а на учении. «Сторожевой» вписался в брешь.

Справа, борт о борт, горящий «Смелый» держал вцепившегося в него ближнего сторожа — принимал удар на себя. Слева наш «Разящий» насел на дальнего, оттирал его пушками, не давал довернуть в мою сторону. Оба японца были связаны — один пожаром, другой «Разящим» — и на секунду оба выпустили из хватки узкий проход между собой. Весь мой отряд, все три лодки работали сейчас на эту одну секунду и на эту одну мину. Слева и справа гремело. А прямо по носу, за раздавшейся щелью, вырос он. Мой подранок.

Мы прошли сквозь зубы.

* * *

Вот он.

Низкий, длинный, с завалившейся трубой. Тяжело сидит в воде. Тот самый, дневной. Двенадцать часов я нёс его в уме. Весь день берёг для него мину. Всю ночь искал в чёрной воде. И вот он — в полутора кабельтовых, слепой на левый борт, куда я заходил.

Ближний сторож понял наконец, куда я иду. Рванулся было наперерез — заслонить своего, принять мою мину на себя. Да поздно. Огарёв держал его накрепко, вцепившись бортом, не пуская. Сторож бил по мне из кормовых, вслепую, второпях; всплески вставали то по носу, то за кормой. Но лечь поперёк моего курса он уже не мог — «Смелый» висел на нём, как груз на ноге. Между мной и крейсером не осталось никого. Только вода да полтораста саженей.

Мину я держал наготове с вечера. Час её настал.

— Носовой аппарат — товьсь!

Сизов приник к аппарату — тёмный, сгорбленный, вросший в железо. Дистанция таяла. Кабельтов. Меньше кабельтова. Бить надо было в упор, наверняка. Другой такой мины у меня нет. И другого крейсера — тоже. Я не считал уже ни узлов, ни саженей. Я вёл лодку прямо на него, носом на борт, чтоб пустить мину вдоль форштевня, в упор, — вёл нутром, как учил меня минуту назад Огарёв. И ждал, пока чёрная громада не заслонит собою полнеба.