Я подвёл «Сторожевого» борт к борту к горящему «Смелому», сколько посмел подойти к огню.

— Пётр Ильич! — крикнул я через полосу воды. — Жив⁈

Из дыма, из рыжего света, от кормовой пушки отделилась знакомая коренастая тень и махнула мне рукой. Не всей — левой. Правая висела, и рукав на ней был тёмен.

— Жив, лейтенант! — отозвался он, и сквозь хрип и надсаду всё равно слышно было, что скалится. — Жив покамест! Нос мне подрихтовали, шельмы, да пожар унимаем. Ход дам малый — доволоку до дому!

— Сильно тебя?

— Царапнуло! — крикнул он с той нарочитой лёгкостью, за которой на войне прячут настоящее. — Рука отсохнет — левой довоюю. Ты крейсера-то добил ли, учёный?

— Добил, — сказал я.

Больше я ничего не прибавил — ни про его дорогу, ни про то, чьим бортом она куплена; за такое благодарят не словом. Он и не ждал слов. Отвернулся к своим, тушившим огонь, и я расслышал сквозь треск, как он матерно и весело гонит команду на баковую помпу. И по этому знакомому злому веселью понял, что «Смелый» дотянет. Что не отдаст его Огарёв ни морю, ни японцу — доволочёт до Артура на одной злости, если и пар подведёт.

Уходить надо было скоро. Где-то в темноте, за спиной у сторожей, могли идти на наши выстрелы и другие японцы: ночь после большого боя полна была чужих лодок, ищущих чужой крови, и задержись мы над тонущим крейсером, над его барахтающимися людьми — накликали бы на себя всё японское охранение разом. Я собрал отряд: окликнул «Разящего» притенённым фонарём, поставил изувеченного «Смелого» в середину, под прикрытие двух здоровых бортов. И мы тронулись прочь — той же глухой чернотой, какой пришли, ощупью, малым ходом, каким только и мог ковылять «Смелый».

Мы вели его с обоих бортов — «Сторожевой» да «Разящий», — покалеченного, дымящего, осевшего носом в воду. Пожар на баке помаленьку сбили; к рассвету «Смелый» уже не полыхал, а только чадил горелым из развороченного полубака. И смятое, обугленное, залитое железо на его носу было страшнее всякой раны на живом теле. Двоих его комендоров и кочегара мы после сняли на «Сторожевого» — тяжёлых, обваренных, — чтоб довезти до госпиталя живыми; ещё троих у Огарёва довезти было уже нельзя.

За кормой, там, где мы оставили тонущего великана, ещё что-то ворочалось в темноте, вспыхивало, оседало. Я не оглядывался. Сочтём после; после сочтём всё.

* * *

Заря застала нас на подходе к Артуру — три лодки, ползущие к дому на малом ходу, и одна из трёх еле живая.

У внешнего рейда из серой мглы вышел навстречу «Новик» — его выслали нас искать. Обошёл кругом, как обходит своих сторожевой пёс, поравнялся; с мостика прокричали в рупор про крейсер — и не поверили, и прокричали ещё раз. Дальше он повёл нас сам, держась мористее, между нами и открытым морем, пока не открылись боны.