Кто-то тронул меня за рукав. Дворник, в фартуке, с метлой — уже с метлой, будто без неё нельзя.

— Ваше благородие, отойдите. Опять зачнёт — тут открыто.

Я отошёл. Идти помогать было незачем: доктора рядом, за стеной, а от меня тут пользы — как от той метлы. Дворник постоял, поглядел на мокрый розовый камень, потом всё же принялся мести — от угла, спокойно, будто убирал палую листву. Мёл к канаве, куда стекала розовая вода. Другого дела у него не было, а какое-то было нужно.

Струйка из колонки всё бежала. Её так и не закрыли — некому и незачем. Она била в подставленную кем-то давно кружку, переливала через край и текла дальше, к канаве, ровно, безразлично, как текла вчера и позавчера. Единственное на всём углу, что обстрел не сбил с заведённого хода.

Уходя, я завернул кран. Сам не знаю зачем — вода в осаждённом городе была нужна пуще прежнего, и правильней было бы набрать её, а не запирать. Но смотреть, как она без счёту хлещет на камни, рядом с накрытыми рогожей, было выше меня. Ручка подалась туго, взвизгнула. Струйка сорвалась в две капли, потом в одну, потом кран задержал последнюю на срезе — и та повисла, не падая. Я пошёл. За спиной шаркала метла дворника — ровно, из угла к канаве, из угла к канаве. Он один тут делал сейчас дело, у которого был виден конец.

* * *

Домой я шёл пешком, через весь город. Спешить было некуда, а ногам после всех этих дней хотелось простой работы. Сапоги, ссохшиеся за день от глины, стучали по мостовой, как деревянные.

Артур жил странной жизнью кануна. На Пушкинской ещё торговали лавки, хоть и втридорога; в витринах лежал товар, которого через месяц не достать будет ни за какие деньги. Кое-где дворники мели с мостовой битое стекло — звон стоял мирный, будто после грозы. На бульваре, у моря, играл оркестр; медь ловила закатное солнце. Нарядные барышни гуляли под руку с офицерами, кто-то смеялся. Пахло пылью, акацией и морем — как пахло тут всякий мирный вечер.

А наискось через всё это, от гавани к заставе, тёк другой Артур: матросы с разоружённых кораблей — пешие, с винтовками, с пулемётными лентами через плечо. За ними, скрипя, ползли в гору упряжки с корабельными пушками; на лафетах засыхала та же рыжая глина. Два города шли по одной улице навстречу друг другу и будто не видели один другого.

Я шёл между ними и видел оба разом. И ещё третий — которого не было пока ни на одной улице, а был только во мне: тот Артур, в какой всё это обратится к зиме. Оркестр смолкнет. Барышни наденут серое и пойдут в сёстры — может, к той же Вере. Дома на Пушкинской лягут под навесным огнём грудами битого кирпича.