Я слонялся по Артуру, как отставленный от службы, ходил в штаб, где меня вежливо не знали, к чему приставить. Писаря там глядели сквозь меня, как сквозь стекло. Возвращался к своим разоружаемым кораблям, с которых понемногу снимали всё, что ещё могло стрелять. Чувствовал себя пушкой, которую сняли со станка и положили в сторонке: вроде и цела, а к делу не приложишь.

Я спускался к своим миноносцам — трём облезлым «соколам», что зимой носились по чёрной воде, как борзые. Теперь они стояли у стенки, ткнувшись носами в причал, с потушенными топками. Пахло не углём и горячим маслом, как от живого корабля, а застоявшейся водой; команду разбирали — кого в десант, кого на форты.

На «Сторожевом» сняли носовую пушку; «Стройного» и вовсе не было — он остался в апрельской ночи под Бицзыво. Я постоял на палубе, провёл ладонью по поручню — пыльному, давно не драенному, — сошёл на стенку и больше туда не ходил.

А осада тем временем сама находила себе место — на суше.

Японец не лез на крепость в лоб — он подбирался гора за горой: занимал высоту, окапывался на ней, подтягивал батареи и лишь тогда нащупывал следующую. Наши держали его на дальних подступах, на Зелёных горах, на Волчьих, — держали зло, цепляясь за каждую сопку. И отдавали их одну за другой, потому что так было приказано: измотать врага на дальнем рубеже и отойти к фортам, к главной линии.

Это был отход, не бегство, но каждая отданная гора была шагом японца к воротам. Я знал наперёд: этих шагов он сделает ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти.

Раз я выбрался на Волчьи горы — поглядеть, как держат дальний рубеж; держали худо и геройски разом. Горсть стрелков на голой сопке, без путных окопов, под перекрёстным огнём, отбивалась, пока было чем, потом отходила на следующую высоту, унося раненых. И так изо дня в день; гул с севера доносило то гуще, то реже, а под ногой у меня хрустнула стреляная гильза.

Я постоял там час: тут нужны были не мои таблицы, а штык да упрямство — их у меня не больше, чем у всякого. А вот пушки — пушки были моё.

И вот, слоняясь без дела, я придумал себе дело сам.

С кораблей снимали орудия — и тащили на сухопутные форты, на редуты, на батареи нового, спешно достраиваемого обвода. А корабельное орудие — не полевая трёхдюймовка, а тяжёлый зверь: бьёт далеко и сильно, но капризен — подавай ему свой станок, свои погреба, свою выучку. Сухопутные с ним намучились; флотские же комендоры при этих пушках выросли.

И я пошёл к Макарову — попросился к морским орудиям на фортах, на стык, где кончался флот и начиналась крепость.