К ночи город умолкал по частям. Рванули котлы электростанции — и Дальний, привыкший за десять лет к электрическому свету, разом ослеп: погасли фонари вдоль улиц, погасли окна, и в темноте металось одно зарево пожаров. Замолчали мастерские, замолчал порт, телеграф отстучал в Артур последнее и оборвался на полуслове. Под конец взорвали и водокачку, которую держали до последнего — на случай, если займётся не то. К полуночи Дальний не подавал уже ни одного из тех звуков, какими живёт город: только гудел огонь да изредка глухо ухало то, до чего ещё добирались минёры.

Я уходил из Дальнего последним, с последней шлюпкой, и не оглядывался. Оглядываться было не на что.

* * *

В Артур я вернулся через день, ещё пропахший дымом сожжённого Дальнего, и прежде чем доложиться, пошёл в госпиталь.

Туда свезли раненых с Цзиньчжоу — тех, кого вынесли в те три дня; госпиталь был переполнен, лежали и в коридорах, и на полу, на носилках и на шинелях, и здесь, в этих стенах, лучше всякого штаба было видно, чего стоили выгаданные мной у Наньшаня дни. Прохорова — моего глаза на урезе, того, что встал на простреленном гребне и правил огонь флажками, пока его не сшибло, — я нашёл в дальней палате не глазами, а по голосу: он спорил.

— Мне, сестрица, разлёживаться недосуг, — говорил он, приподнявшись на здоровом локте, серый, с туго перебинтованными грудью и плечом. — Меня к пушке ждут.

— Подождут, — отвечала сестра, ровно, не повышая голоса, и твёрдой рукой, без спора, укладывала его обратно на подушку. — Месяца через два и подождут. А сядешь ещё раз — привяжу.

Прохоров меня увидел, подобрался, насколько позволяли бинты, и сдался — не позориться же при офицере. Сестра тем и воспользовалась: оправила сбившуюся повязку привычным точным движением, каким оправляют не первую тысячу повязок, и отступила, уступая мне место у койки.

— Виноват, вашбродь, — сказал он, всё ещё косясь на неё. — Доктор говорит, месяца через два опять годен буду. К пушке.

— Успеешь ещё к пушке. Навоюешься.

— А Дальний правда сожгли? — Глаза у него блеснули; по госпиталю, видно, уже шёл слух. — Наши говорят — дотла. Чтоб японцу пусто.

— Сожгли, — сказал я. — Дотла.

Он удовлетворённо кивнул, как кивал тогда, на палубе «Бобра», узнав, что колонну накрыли, и мне от этого его кивка стало легче, чем от всех штабных одобрений, вместе взятых.

Сестра вернулась скоро — видно, приглядывала издали и не доверяла нам обоим.

— Ему нельзя так много говорить, — сказала она мне, не заискивая и не грубя, как говорят с тем, от кого ждут толку. — И садиться нельзя. Вы ему скажите — меня он не слушает.