Ставров напомнил о себе бумагой: комиссия по взаимодействию затребовала «полную схему секторов морской поддержки с приложением исходных расчётов». Исходных расчётов. Он всё ещё копал там же, где копал год, — тихой сапой, не спеша. Я отправил схему без исходных расчётов, сославшись на их черновой характер, и подшил копию запроса в папку. Папка за год стала толстой, как вахтенный журнал. Ей предстояло стать ещё толще: такие люди не бросают своих раскопок. Но это была уже забота будущего года.

Веру я встретил на Морской, у госпиталя, — она шла с дежурства, в шинельке поверх платья, и снег ложился ей на косынку и не таял.

— Говорят, вы теперь ходите под обстрелы смотреть пейзажи, — сказала она вместо здравствуйте. Госпитальный телеграф работал быстрее казённого.

— Сектора, Вера Алексеевна. Я ходил смотреть сектора.

— Разумеется. — Она поправила косынку, и глаза у неё были серьёзные и совсем не строгие. — Послезавтра сочельник, лейтенант. Доживите до него без секторов. И до весны — тоже.

— До весны — это приказ?

— Это просьба. — Она уже шла дальше, но на полушаге обернулась: — Приказы вам пусть отдаёт командующий.

Командующий отдал свой приказ через два дня, и приказ этот касался всех.

В Морском собрании набилось столько народу, сколько эти стены не видели с довоенных балов: моряки, гарнизонные, доктора, интенданты. Свет горел вполнакала — берегли; на стенах, между старыми картинами, висели теперь карты. Слух о депеше обогнал саму депешу на полдня, и зал стоял в нетерпеливой, шевелящейся тишине — как строй за миг до подъёма флага.

Флаг-капитан прочёл депешу, пришедшую через Чифу: вторая Тихоокеанская эскадра, вышедшая с Балтики второго октября, благополучно обогнула мыс Доброй Надежды и идёт Индийским океаном; к Рождеству ей быть у Мадагаскара. Государь благодарил Артур за Высокую. Флоту предписывалось: держать крепость и рейд до соединения эскадр.

Собрание не кричало «ура». Собрание выдохнуло — разом, одной грудью, как выдыхает шлюпочная команда, когда вельбот наконец сходит с мели. Потом уже кричали, и качали кого-то, и Макаров, ждавший тишины, сказал в неё одну короткую вещь: год мы стояли одни — весной нас будет двое.

Мы вышли с Огарёвым на набережную. Мороз стал крепче, и рейд лежал перед нами до самого горла прохода — серый, спокойный, курящийся морозным паром, с тёмными тушами броненосцев на бочках. Живая эскадра. Целая крепость. Живой генерал на живых фортах. В моих несбывшихся книгах у этой зимы не было ни одной из этих строк.

— К весне, стало быть, — Огарёв щурился на проход, за которым начиналось зимнее открытое море. — Придут наши с Балтики, и пойдёт потеха. Дожить бы.