Десятый ударил в форт.

Не в бруствер — сзади и ниже, глухо, и по тому, как охнул под ногами бетон, все на бруствере поняли: в каземат. Взвился и осел столб кирпичной пыли. Зазвенело где-то стекло. Стало тихо — той особой тишиной, какая бывает, когда десять человек разом не умерли.

Первым вниз сбежал комендант. За ним — все.

Жилой каземат — самый прочный, свод, обжатый бетоном, — стоял с проломленным сводом. Пролом дымился. Стол, за которым четверть часа назад сидело совещание, лежал под глыбами; из-под бетонной плиты торчала ножка табурета, на котором сидел писарь. Керосиновая лампа, рабочий лист моей схемы — всё осталось там, под ними. Из людей — никто. Каземат был пуст.

Писарь рядом со мной мелко крестился на пролом, прижимая к груди спасённую чернильницу. Комендант снял было рукавицу, потрогал холодную глыбу и ничего не сказал своим сорванным голосом — сказать тут было нечего ни сорванным, ни целым.

Кондратенко стоял у пролома и молчал. Потом обернулся — искать кого-то глазами — и нашёл меня.

— Хорошие у вас сектора, лейтенант, — сказал он ровно. — Досмотрим со стены.

И мы досмотрели со стены — все десять минут, до полной темноты, и он задал мне одиннадцать вопросов по существу, и подписал схему — беловой её лист, ехавший в планшете у адъютанта, — поверх пыли, которую никто не решался стряхнуть.

* * *

В донесении коменданта это заняло полторы строки: «прямым попаданием повреждён жилой каземат; жертв нет, ввиду нахождения гарнизона и лиц совещания на позициях».

Жертв нет. Пустой каземат — как пустой квадрат на воде под флагманом, восемь месяцев назад: за то, чего не случилось, не награждают, о том, чего не случилось, не пишут. Дважды за войну я сделал самое большое, что умел, — и оба раза это выглядело как ничего.

В книжке против второго декабря я не написал ни слова. Пустым казематам — пустая строка.

Крепость зимовала. Гавань, слава её незамерзающей воде, стояла чистой, но морозы обжимали корабли поверху: за ночь леера, стволы и такелаж обрастали стеклянной коркой, и по утрам команды окалывали её — лениво, беззлобно поругиваясь. Отряд мой стоял в готовности, но море ушло в зиму, и ночная война сжалась до дозоров. Огарёв гонял команду на околку и приборку, греться работой, и рука его — я видел — держала уже и лом, и рупор.

— Слыхал, что штабные говорят? — сообщил он мне как-то поверх борта, распаренный, в одном кителе на морозе. — Говорят: зима — союзник осаждённого. Дурни. Зима — союзник того, кто дождётся весны. А это ещё вопрос очереди.

Очередь мы держали как умели: дозоры, промеры, учебные тревоги — по две в ночь, покуда новобранцы не выучились одеваться раньше, чем просыпаться. Война притихла, но не ушла: за хребтами она стояла и считала, как считали мы.