С «Аскольда» отмигали: «отход». Японские дозорные крейсера уже разворачивались на нас, и задерживаться было незачем — всё, за чем ходили, мы увезли в головах.

Я смотрел в трубу до последнего и думал о другом. Три лёжки на наших сопках писали свои столбцы не для миноносцев-ночников и не для минёров. Такой сбор — весь наш рейд, все дозоры, все выходы, час за часом — нужен одному: штабу, который кладёт на карту большую операцию. Лёжки писали для этого рейда. Для этого города на воде.

Вот для кого они пишут — понял я. И значит, снимать их нельзя. Им надо отвечать.

Подсказать, что будет дальше, мне было неоткуда. Та война, которую я когда-то выучил по чужим разборам, сюда не дотягивалась: в ней не было ни живой артурской эскадры в марте, ни такого сбора у Эллиотов, ни этой тихой скупки всего, что держится на плаву. Дальше шла война, которую никто ещё не описал, — и оба её автора сейчас читали друг друга: он — мой рейд, я — его рейдовое многолюдье, и каждый гадал, сколько из прочитанного ему нарочно показали.

На отходе японские дозорные крейсера положили нам вдогон десяток залпов — недолётами, для порядка, без злости: отогнали и вернулись к своим. Им было не до нас. У них шла погрузка.

* * *

Замысел я доложил командующему десятого, в две минуты, без бумаги — бумаг в этом деле не полагалось вовсе.

Лёжки видят то, что им показывают. Покажем им прореху. Сводку из перехваченного пенала я знал наизусть — по её же графам и рисовал расписание: пусть новые столбцы лягут в старые графы, как родные. С одиннадцатого дозоры пойдут по новому расписанию — честному, аккуратному, читаемому с сопки на раз: и в этом расписании, если класть его столбцы на карту три ночи подряд, сама собой проступит дыра. Тёмное окно у брошенного старого створа, между сменами дозоров, два часа шириной. Приглашение. А под приглашением, на дне, — минный мешок: всё, что мы с Крутиковым успели насеять у мёртвой линии за февраль, банка к банке.

Труднее всего оказалось не нарисовать прореху — убедить своих ходить мимо неё, как ходят мимо дыры в заборе: не коситься, не подтягиваться ближе, не менять хода. Командирам дозоров я объяснял лично, по одному, без бумаги. Огарёв выслушал, поскрёб подбородок и высказался за всех:

— Тошное дело, командир, — ходить по вранью, как по ниточке. Ну да ладно. Ради такого дела походим и по ниточке.

Три ночи дозоры ходили, как было нарисовано. Три ночи лёжки — я знал это, не видя, — клали наши огни и наши часы в свои столбцы, и столбцы сходились в дыру.

Макаров слушал меня на ходу — он в тот день обходил отряд на катере, смотрел погрузку торпед, и доклад мой уложился между «Смелым» и угольной баржей. Он не перебил ни разу. Не обернулся. Смотрел, как на «Смелом» заводят на борт торпеду — медленно, бережно, на талях, как большую рыбину, — и по лицу его было не прочесть ничего, кроме того, что торпеда ему нравится.