— Расписание нарисуйте сами, — сказал он, не оборачиваясь. — У вас на бумаге враньё выходит убедительнее, чем у моего штаба правда.

У трапа, уже взявшись за поручень, он прибавил одно слово:

— Добро.

В тот же вечер машинный содержатель принёс мне свёрток размером с два напёрстка. Кольца вышли тонкие, ровные, тёплого латунного света; на внутренней стороне меньшего он, не спросясь, выбил крошечный якорёк. Я завернул их обратно в ветошь и убрал в каюте в ящик стола, к письмам. Носить их было ещё не время — и не под перчаткой же.

Одиннадцатого дозоры пошли по новому расписанию. Прореха раскрылась — честная, аккуратная, два часа тёмной воды.

Ждать пришлось недолго.

* * *

В ночь на двенадцатое пост на Крестовой дал две красных.

Вторая ещё догорала, косо снося под ветер к весту, и красный свет держался на низких облаках дольше, чем на воде, — а я уже выводил отряд с якоря. Эти ночи мы спали по-волчьи, вполглаза, под парами. Дымов на горизонте не было: они шли малым, крадучись — как и мы.

Их было шестеро. Два истребителя впереди, широким уступом, — щупальца. За ними четыре низких тени, попарно. Между парами — тралы. Рабочие. Они шли точно в прореху. В тёмное окно между дозорами. По расписанию, которое мы им нарисовали. В час, который мы им подарили.

Только ждали их в прорехе не мины. Ждали мы.

Сошлись без прожекторов. По вспышкам, по ракетам с берега, по белым усам бурунов. Ночь работала на нас: берег был наш, и глаза были наши. Мы свалились на головного с раковины, в упор. Первые залпы легли ему в котлы. Он встал в облаке пара, белом даже в темноте, и покатился из строя, теряя ход и людей. Второй огрызнулся зло и грамотно. Залп лёг по «Сторожевому». По мостику хлестнуло — щепа, звон, чей-то короткий вскрик за спиной. Рулевой удержал штурвал. Я удержал курс. Где-то к норду, за полосой дыма, стучали ещё чьи-то машины — ровно, деловито; я отметил их краем уха и отбросил: не до того. Второй отвернул, закрыл своих рабочих дымом. Тралящая четвёрка побросала тралы. Брызнула врассыпную, на норд. Гнать их в темноту я не стал: за их спинами могло ждать что угодно.

Мы прошлись по тёмному окну, подобрали с воды двух японцев с подбитого истребителя — тот дополз до своих на одной машине — и вернулись к рассвету.

А утром Крутиков, посланный проверить мешок, вернулся — и с катера не сошёл: стоял у планшира, пока я не спустился к нему сам. Под шум боя, пока мы рубились с истребителями, вторая тралящая четвёрка — та, чьи машины стучали к норду, — прошла краем прорехи с тралами. Из мешка выбрано начисто два поля из пяти, и ещё одно тронуто. Крутиков докладывал, глядя в планшет, и голос у него был такой, каким докладывают о покойниках: он эти банки ставил в феврале, по ночам, голыми пальцами на морозе.