Бой был ширмой. Пока мы со всей честной яростью рубились с истребителями, настоящая работа шла в двух милях севернее, тихо и по плану. Их план был зеркалом моего: я показал им прореху — они показали мне бой. А стук машин за дымом я слышал. Слышал — и отбросил; и посты его не взяли: их закрыла та же дымовая завеса, что и меня.

За ночь мы заплатили двумя: комендор Штырь и подносчик Лагутин — залп по мостику, тот самый, короткий вскрик за спиной. Их хоронили днём, под Саперной горой, под оттепельной капелью, и оркестра не было: оркестры в крепости берегли лёгкие для большего. Я стоял у могил и думал о стуке машин, который слышал и отбросил, — и о сроках. У Того оставалось два нетронутых поля и сколько-то ночей; у меня — двое похороненных и наполовину честная прореха.

* * *

Тринадцатого утром Черных не стал слать посыльного с заученным — пришёл к пирсу сам, второй раз за войну, и привёл с собой Гаврилова. Тот ночью ползал к лёжке над Голубиной — брать живьём, если выйдет. Не вышло: лёжка стояла пустая. Зола в ямке ещё держала тепло, у стенки — забытая соломенная стелька из сапога.

— Торопились? — спросил я.

— Никак нет. — Гаврилов вынул стельку из-за пазухи и положил на планшир, как вещественное. — Кто торопится, тот бумагу забывает, крошки, гильзу от карандаша. А тут одна стелька, и та старая. Собрались чисто. Просто шли уже не скрадываясь — надобности не стало.

Ушли все три лёжки. В одну ночь.

— Отписались, — сказал Черных. — Кончили писать — значит, читать начнут.

Стельку он забрал с планшира и сунул за пазуху — на постах ничего не бросали, даже чужого. Посты оставались сидеть: война на сопках для них не кончалась, какая бы ночь ни шла к нам с моря.

Я поехал к командующему, не переодеваясь.

Макаров выслушал молча — он теперь был скуп на слова, как на снаряды. Свои глаза он отозвал. Столбцы больше не нужны. Тот, кто три недели читал наш рейд, дочитал до конца и закрыл книгу: всё, что ему нужно знать, он теперь будет узнавать сам, с воды.

Крепость поняла это без объявлений, по сотне мелких примет: с утра тринадцатого на фортах меняли расписание смен, госпиталь выписывал ходячих и мыл полы в пустых палатах, интендантство без напоминаний развозило по батареям двойной боевой комплект. В соборе отец Анатолий отслужил будничную литургию при полном храме — никто никого не созывал, пришли сами. С морской батареи Рощин прислал вестового с одной строкой: «Сектора пристреляны. Помню, что обещал». Вера прислала с санитаром узелок — бинты, корпия, свежее бельё — и ни строчки при нём. Узелок был собран, как собирают перед боем.