— Это «да»?

— Это «давно да». — Она забрала у меня одну корзину, лёгкую, будто ей стало неловко идти пустой. — Два условия. Венчаться — когда снимут блокаду. Не хочу, чтобы вы стояли под венцом, как под парами, и глядели на часы. И второе: госпиталь я не оставлю. Жена лейтенанта Маринина будет штопать раненых, а не наволочки. Если вам нужна другая жена — откажитесь сейчас, я переживу.

— Не переживёте.

— Не переживу, — согласилась она ровно. — Но предложить была обязана.

Мы пошли дальше. Корзина в её руке покачивалась в такт шагу, и звякало теперь с её стороны — легко, как бубенец.

Дальше мы шли, как будто были женаты лет десять и обсуждали переезд. Жить она останется при госпитале, пока осада: положено, удобно, и «нечего вам с квартирой возиться, когда у вас отряд»; загадывать дальше блокады она отказалась наотрез, и я узнал этот отказ — сам так же не загадывал дальше следующего выхода в море. Про кольца заговорила она же, деловито: в Артуре их не достать — ювелир уехал в Чифу ещё осенью, а те, что по лавкам, «с камушками, купеческие, стыдно смотреть». Я сказал, что машинный содержатель «Сторожевого» точит из латунной гильзы такие кольца, что кронштадтские мастера заплакали бы, и для командира сточит с особым тщанием. Вера Алексеевна подумала и постановила: из гильзы — правильно. Честно: какое время, такие и кольца.

У госпитальных ворот она вернула мне корзину, оправила косынку и вошла в свой обычный ровный голос, как входят в форму:

— К четырём у меня перевязки. Приходите в воскресенье, Андрей Николаевич. Скажем всем разом — и пусть попробуют удивиться.

* * *

Рапорт о разрешении вступить в первый законный брак я подал командующему лично — так полагалось и так хотелось.

Макаров прочёл бумагу от начала до конца, что при его манере глотать документы означало высшую степень внимания. Потом снял очки и стал протирать их, глядя мимо меня, в переборку.

— Корелина. Госпитальная? — И, не дожидаясь: — Знаю. Осенью писал на неё представление к медали. Твёрдая рука. — Очки вернулись на место. — Смеяться она умеет, лейтенант? Не улыбаться — смеяться?

Я подумал про «давно да» и ответил, что умеет, только пленных не берёт.

— Это хорошо, — сказал Макаров серьёзно и объяснять не стал. — Реверса с вас не причитается — из реверсных лет вы вышли. Отзыв о пристойности брака положено бы собирать с общества офицеров по форме — так я скажу вам его вперёд: на эту сестру милосердия в крепости молятся три сотни нижних чинов и половина собрания. Пристойнее партий не бывает. Одно прибавлю, Андрей Николаевич: не откладывайте радость в долгий ящик. Долгих ящиков у нас с вами в ближайший месяц не предвидится. — И подписал разрешение размашисто, как подписывал боевые приказы.