За такие сведения в Чифу теперь снимали головы, и мы оба это знали. Ван продавал их мне по прежней цене — то есть даром, в нагрузку к муке, — и упорно делал вид, что пересказывает базарную сплетню. Я так же упорно делал вид, что верю. Уходя, толмач вполголоса прибавил от себя: господин Ван просил кланяться и напомнить, что задаток за апрельскую муку принят. В апрель Ван верил. Это утешало лучше сводок.

— Двадцатого по какому счёту? — спросил я.

Толмач уточнил. Ван прикрыл глаза: по-ихнему. Выходило — по нашему счёту, после седьмого марта.

Море закрывали. Как закрывают улицу перед крестным ходом — заранее, с обоих концов, не объясняя прохожим причин.

До седьмого оставалось четыре дня.

Вечером в кают-компании «Сторожевого» Огарёв читал вслух письмо — первое частное письмо, дошедшее в крепость с большой земли за месяц: однокашник его по корпусу служил на «Громком», во второй эскадре, и писал с Мадагаскара, из бухты Носи-Бе. Письмо шло месяц и было замусолено по сгибам чужими штемпелями.

— «…жара такая, что смола кипит в пазах, — читал Огарёв, поворачивая лист к лампе, — уголь грузим восьмой раз, мешки стоят на палубах до самых мостиков, ходить по кораблю можно только боком. „Ослябя“ сидит в воде по нижние иллюминаторы, как купчиха в пруду. Команда болеет лихорадкой, доктора извелись; хоронили уже троих, и хоронить в этой печке страшнее, чем тонуть. Когда тронемся — не знает никто; ждём отряд Небогатова, а тот, говорят, ещё Суэца не прошёл. Стоим, Петя: мы — вторую неделю, эскадра — третий месяц, и ещё, видно, месяц простоим. Пиши мне, если письмо догонит, — а лучше держитесь там: вся надежда эскадры, что вы ещё держитесь. Тут ходит шутка, что войну мы застанем по газетам…» — Огарёв опустил лист. — Весело им там.

Кают-компания помолчала. Каждый в этой комнате хоть раз за зиму сказал вслух «вот придёт вторая эскадра» — как говорят «вот придёт весна». Письмо было первым голосом оттуда, и голос выходил простуженный.

Весело не было никому. По моему несбывшемуся расписанию — писанному в другой жизни про другой исход — эскадра сейчас тянулась бы через Индийский океан. Здесь она стояла. И выходило простое: крепость держится, север устоял, Рожественскому спешить незачем — значит, ближайший месяц весь наш, от первого дозора до последнего. Того знал о Носи-Бе то же, что и мы. Скорее всего — больше: фрахта в Чифу не стало именно на этой неделе.

* * *

В четверг у Веры Алексеевны был выходной — первый за три недели, и потратила она его, как тратила все выходные: на базар, за собственные деньги, на то, чего госпиталю вечно не хватало сверх всякой ведомости, — нитки, пуговицы, сушёную вишню для компота тяжёлым.