Я перехватил её на углу Пушкинской с двумя корзинами и отобрал обе. Возражений не последовало; последовал взгляд — короткий, оценивающий, каким смотрят на добровольца, вызвавшегося не по чину: справится ли.

Мы пошли в горку, к госпиталю. Оттепель сгрызла снег до камня, из-под льда на обочине бежал ручей, у которого возились двое китайчат. Корзины оттягивали руки — в той, что справа, под холстиной глухо звякало.

Вера Алексеевна рассказывала про госпитальное: что вишни на базаре взяла последней горсти и втридорога, что выздоравливающий ефрейтор — тот, что представлял «трубу Гобято», — сегодня выписан и на прощание показал представление всему коридору дважды, что доктор Селиванов третью ночь спит в кабинете. Я поддакивал, задавал вопросы и с каждым вопросом отодвигал своё. У поворота к пакгаузам я решил: сейчас. Мимо прошёл обозный с мулом, и я спросил про вишню. У водостока решил: теперь. И спросил про доктора Селиванова.

Я готовил этот разговор четыре дня. У меня были выстроены подступы — от практических обстоятельств к видам на будущее; были прикинуты возражения и ответы на возражения; было продумано, с чего начать. Начал я — и услышал это с первых же звуков собственного голоса — с интендантской ведомости:

— Вера Алексеевна. Я имею к вам дело, которое считаю нужным изложить по порядку. Во-первых…

— Во-первых? — переспросила она.

— Во-первых, — подтвердил я и услышал себя со стороны: лейтенант флота докладывает диспозицию. Список пунктов. Обоснование. Выводы и предложения.

Она шла рядом и не помогала мне. Ни словом. Смотрела вперёд, на дорогу, и ждала — терпеливо, как ждут, пока пройдёт приступ у контуженного.

— Отставить «во-первых», — сказал я. — Вера Алексеевна. Я не умею этого говорить не по порядку. По порядку — умею, а так… У меня всё было приготовлено. Подступы. Возражения ваши. И на возражения — тоже было. Ничего не годится. Всё выбросил, вот прямо сейчас, на этой горке. Осталось без порядка: будьте моей женой. Потому что без вас… — я поискал слово и не нашёл никакого казённого: — Потому что без вас худо.

Шагов пять она молчала. Ручей позади нас звенел у ног китайчат.

— Худо, — повторила она. — Это вы хорошо сказали, Андрей Николаевич. Без порядка у вас выходит лучше… — Она остановилась. Повернулась. Посмотрела мне в лицо — прямо, снизу вверх — и заговорила быстрее, чем говорила при мне когда-либо, на середине сбившись с дыхания, как сбиваются на подъёме: — Я это загадала ещё на Рождество. У ёлки. Вслух не говорила — сама же и запретила, помните? Вот и носила молча, третий месяц. Думала уже: до того досчитается со своими минами, что так и будем — я с загаданным, он с подступами.