* * *

Случай вышел сам собою, как они всегда выходят, если их караулить с открытыми глазами.

В кают-компании «Полтавы», куда меня занесло по делам отряда, шёл за чаем разговор о минных постановках, и я услышал имя, которое искал всю неделю, сам того не зная. Командир минного заградителя «Амур», капитан второго ранга Иванов, стоял у стола над калькой с японским курсом и спорил — негромко, упрямо, с той особой тихой злостью человека, которого долго не желали слушать.

— В пяти-шести милях, — говорил он, и сухой палец его постукивал по кальке, — мне предписано ставить заграждение. А японец ходит в одиннадцати. Ну так какая мне корысть городить банку там, где его отродясь не бывает? Я поставлю её там, где он есть.

— Предписание, Фёдор Николаевич, — отвечали ему осторожно, как отвечают человеку, нарывающемуся на неприятности. — Предписание не вами писано.

— Предписание писал тот, кто не считал, на какой дистанции ходит Того. А я считал. — Иванов выпрямился, и я разглядел его всего: невысокий, сухой, застёгнутый наглухо, с лицом упрямым и спокойным, как у людей, нашедших наконец своё единственное дело и готовых ответить за него чем угодно. — Под суд так под суд. А банку поставлю в одиннадцати, где она нужна, а не в пяти, где она для красоты.

Кругом замолчали — кто отвёл глаза, кто покачал головой: связываться с предписанием в кают-компании желающих не находилось.

А я смотрел на него и узнавал. Не лицо — лица его в моих книгах не было. Узнавал поступок. В тех книгах он сделал именно так: нарушил предписание, поставил полсотни мин там, где ходил враг, а не там, где было велено. И за это упрямое «там» история заплатила ему двумя японскими броненосцами и худшим утром японского флота за всю войну. Он стоял сейчас передо мной — живой, ещё не сделавший своего дела, ещё под угрозой суда — и не знал, что прав. А я знал. И молчать было нельзя.

— Капитан второго ранга прав, — сказал я.

Все обернулись. Лейтенанту в таком разговоре голоса обыкновенно не давали, и я взял его сам.

— Я полторы недели отстоял дозор на этом направлении. Японец ходит как пришитый: одним курсом, в одни часы, в десяти-одиннадцати милях от крепости. В пяти милях его не бывает вовсе. Банка в пяти милях — это банка для рыбы. В одиннадцати — для броненосца.

Иванов посмотрел на меня — коротко, цепко, как смотрят на нежданного союзника, прикидывая на глаз, выдержит ли он, если на него обопрёшься.

— А подтвердить можете? — спросил он. — На бумаге. Курсы, часы, дистанции. Не на словах в кают-компании, а так, чтоб лежало в деле.