В ту неделю случилось вот что. Стоя третий дозор кряду, перемёрзший и злой, я к рассвету поймал себя на том, что жду японских дымов с зюйд-оста. И они поднялись — точно тогда, когда я их ждал. Накануне они встали в тот же час, и позавчера в тот же.

Михеев приволок мне на мостик кружку горячего — не чаю, чего покрепче и посомнительнее, добытого нижней палубой не по уставу. Я грел о кружку ладони, пар мешался с рассветной сыростью. А японские дымы тянулись вдоль горизонта своим всегдашним путём, с веста на ост, в тот же час, что вчера и третьего дня. Я заносил их в дозорный журнал — час, румб, дистанцию — и с каждой такой ночью всё ясней видел простое: японец ходит по расписанию, как поезд. А поезд, если знаешь расписание, можно встретить на станции.

И вот за эти бессонные ночи я и вычитал из темноты простую вещь. Каждое утро, в один и тот же ранний час, на зюйд-осте, милях в десяти-одиннадцати от крепости, поднимались над горизонтом два-три дыма и медленно тянулись вдоль берега — с веста на ост и обратно. Японский броненосный отряд нёс блокадную вахту. Заворачивал нас в крепость аккуратно и буднично, как заворачивает приказчик покупку. Того держал главные силы на островах Эллиота, милях в семидесяти к норд-осту, и стерёг оттуда Артур коротко и методично, без нервов, как стерегут опасную, но уже посаженную на цепь собаку.

Методичность эта была их силой. Японский флот воевал, как идёт хороший часовой механизм: каждое колёсико на месте, каждый оборот в срок, ничего лишнего, ничего наугад. За зиму я научился этой их методичности побаиваться больше, чем храбрости. Храбрость хоть ошибается. Механизм просто работает.

Но в ту весну, отупев на дозоре до ясности, я вдруг понял про механизм одну вещь, простую до обидного: он предсказуем. Зверь, который каждое утро ходит к водопою одной и той же тропой, рано или поздно встречает на этой тропе охотника.

И я был не один, кто это заметил. Наблюдательные посты на Золотой горе и на Ляотешане отмечали японский курс из недели в неделю; сигнальщики записывали часы; мичманы чертили дымы на кальках. Море впервые за всю войну давало нам в руки не страх, а знание: где враг будет завтра. А значит — можно прийти туда первым и приготовить встречу.

Какую встречу — я знал. Знал по своим книгам, по той странице, которой не было покамест ни в одной русской голове в Артуре, кроме моей. На этой японской тропе, в этих самых одиннадцати милях, лежала их погибель. Звали её — мина. Но знать — мало. Чтобы знание сделалось делом, нужен был не я, лейтенант без власти и голоса, а человек со своим кораблём, со своими минами и с правом их поставить. Мне оставалось одно: дождаться такого человека и не дать ему свернуть.