Я поднял руку. Палуба замерла. Тюк повис над водой между двумя парами рук и висел так, не шелохнувшись, всё время, что японец шёл мимо.

Машины наши молчали. Жаровня тлела. Парус висел. Старик у жаровни курил. Со стороны вся наша компания была тем, чем и должна была казаться: ночные рыбаки у своего берега, ветошь моря, не стоящая поворота головы. Рядом редко, по-нырятельски дышал Гаврилов. Кобура у него была расстёгнута. Много бы навоевала та кобура.

Японец прошёл, не повернув головы. Растворился в мгле на норде. Ещё минуту никто не двигался. Потом старик у жаровни выбил трубку о борт — стук прозвучал, как выстрел, — и цепь ожила. Расчёт выдержал проверку. Повторять её мне не хотелось бы никогда.

Выдохнули. Досчитали. Перегрузили две джонки из трёх, когда с третьей — концевой, с мукой — донесло короткий деревянный треск.

Её сносило течением всю стоянку — помалу, незаметно. Поставило скулой на подводный камень. Старик на той джонке даже не закричал: застучал по борту ладонью, часто, как в барабан. Джонка садилась скоро и косо.

«Смелый» подошёл первым. Работали баграми и концами, в четыре минуты: команда — на палубу, что успели ухватить из груза — туда же. Сняли четверых. Шкипер шёл последним и не шёл совсем, пока не передал на руки судовой фонарь и кошку в корзине; кошка орала на всё Жёлтое море, и никто не смел ей запретить.

А муку взяло море. Восемьдесят кулей. Белое облако расходилось по тёмной воде — месячный хлеб роты. Я уже прикидывал, что скажу интенданту и сколько нынче стоит в крепости фунт.

— Не казнись, — сказал Огарёв через рупор, вполсилы, только мне. — Первый рейс, и людей не отдали. По зиме это — прибыль.

Спасённый старик тем временем перебрался на джонку Вана, сел у чужой жаровни, принял от кого-то трубку и закурил так, будто пересаживался с утонувшего судна на новое двадцатый раз в жизни. Может, и двадцатый. Кошка в корзине замолчала — узнала жаровню.

Ван на головной джонке поцокал языком и сказал сквозь толмача буднично: море взяло долю; кто возит ночами — у того море в доле. Расчёт за рейс он принял тут же, на воде: пересчитал полуимпериалы дважды, один попробовал на зуб и, поймав мой взгляд, не смутился нимало. После чего заторопил: остатний груз ждать не любит.

* * *

В Голубиную вошли до света. Ручеёк — первый, урезанный морем, но живой — лёг на берег: пироксилин, йод, хина, мука без восьмидесяти кулей.

На берегу груз ждали двое: наш минёр с приёмной командой — и чиновник в шинели не по погоде, с папкой под мышкой. Чиновника прислала комиссия: «для учёта поступающего имущества и источников его происхождения». Источников происхождения. Он мёрз, писал карандашом — чернила стыли — и на каждый тюк смотрел так, будто тюк мог дать показания.