Я перечитал приказ дважды. Объявлять по «Сторожевому» ничего не понадобилось — люди прочли его с тех же облаков; внизу боцман сказал кому-то вполголоса и без единого крепкого слова, что было у него признаком крайней серьёзности: «Ну, робя. За нами эскадра пойдёт». Больше об этом на лодке не говорили. Потом стало не до слов вовсе.

Мы приняли эскадру у горла в полной темноте; догорающий заградитель светил нам в спину. «Сторожевой» — головным. За мной, в кильватер, на дистанции полутора кабельтовых, двинулась стена: «Петропавловск» под флагом командующего, за ним остальные, шесть башенных громад, каждая из которых могла раздавить нас, не заметив. Макаров шёл в моей кильватерной струе. Вся оставшаяся у России сила на этом море шла по моей воде — по дороге, которую мы всю зиму тралили, минировали, перевязывали и стерегли, — и каждый штурман на каждом мостике вёл прокладку по точкам, которые я передал вечером на кальке.

Шли самым малым, узлов на пять — быстрее эта дорога не пускала. Мартовский ветер нёс с моря мокрую крупу; леер под рукой оброс ледяной коркой, и пальцы её уже не чувствовали — только держались. Повороты я объявлял вполголоса, штурман дублировал их на кормовой огонь — единственный, замытый до щели, видимый только строго с норда, только следующему в колонне.

Беда пришла на втором повороте, у сдвоенных банок. Отлив тянул сильнее, чем я заложил в прокладку, — я почуял это поясницей раньше, чем умом: по тому, как «Сторожевой» пошёл боком, скулой вперёд. Нас сносило на банки; а за мной, слепо доверяясь моему кормовому огню, тем же курсом валилась вся колонна. Дать поворот раньше срока — сойти с прокладки, которую переписывали шесть штурманов, увести их в непромеренную воду. Держать пеленг по кальке — посадить головных на банку, которую я сам же и ставил. Секунды на это не было. Была половина секунды.

— Право десять, — сказал я рулевому. И громче, в трубу, для кормового огня: — Поворот. Раньше срока.

Штурман вскинулся: по кальке было не так. Объяснять я не стал — объяснять было нечем, кроме скулы «Сторожевого», которую я чуял поясницей. За кормой, в темноте, я услышал, как «Петропавловск» перекладывает руль — не увидел: услышал, по изменившемуся голосу его винтов. И на этот раз голос машин я не отбросил — взял в расчёт, весь, до последней ноты. Флагман повторил мой поворот слепо, доверяя не кальке, а мне. Сдвоенные банки прошли по левому борту, там, где им теперь и полагалось быть; я слышал, как об них плещет, — в двух саженях, не больше.

Дорога держала. Я держал дорогу. За моей кормой шла вся оставшаяся у России сила на этом море, и любая моя ошибка в счислении множилась на шесть броненосцев, — а я вёл её на слух, на поясницу, на пуговицу от перчатки, которую всё это время гонял за щекой, чтобы во рту не пересыхало.