Поднялся к нашей шестидюймовке. Поглядел, как посажена, как разведён сектор. Задал Рощину два-три вопроса — деловых, точных. Такие задаёт не начальник, а понимающий. И пошёл дальше — к следующему орудию, к следующему ровику, к следующим людям. Глина чавкала под его сапогами так же, как под матросскими.

Я приглядывался к нему весь день, ловя его то на одном, то на другом конце фронта. Всюду он был один и тот же. У орудия спорил с артиллеристом о взрывателях и сам поправлял что-то в прицеле. На бруствере показывал сапёрам, как заложить тур, чтоб держал осколок, — и брался за лопату не для виду: так скорее. Раненого, которого несли мимо, окликнул по имени. Простого стрелка знал в лицо, как знают своих.

Под близким разрывом не пригнулся. Осколки прошуршали по брустверу. Не из показной храбрости — словно и не заметил, занятый делом поважнее. Он не командовал обороной сверху и сзади. Он делал её сам, руками, на месте. И люди вокруг него работали споро и зло, будто стыдно было при нём отлынивать.

Раз при мне на соседнем редуте вышла заминка. Новую пушку поставили, а бить за гребень не давал свой же бруствер: насыпали с запасом, по уставу, и заслонили цель. Расчёт стоял в растерянности. Инженер разводил руками — переделывать насыпь значило день работы под огнём.

Кондратенко поглядел, померил глазом. Велел не срывать всю насыпь, а прорезать в ней одну узкую амбразуру точно по сектору и обложить турами. К вечеру пушка била. Он не закричал, не потребовал бумаги — решил на месте, в четверть часа. Фок, думаю, запросил бы из штаба сапёрную роту и ждал бы её неделю. И пушка неделю молчала бы.

— Сам ходит, — сказал мне вполголоса старый кондуктор, провожая генерала глазами. — Кажный день. Где жарче, там и он. Душа. — Сказал и пошёл к своему орудию, будто всё этим объяснил.

После Фока, который в версте от гибнущего полка берёг нетронутой свою дивизию, после штабных с их вежливым незнанием — этот забрызганный глиной генерал в недорытом ровике был как глоток воздуха.

Вся эта линия — форты, батареи, измученные люди с их «ура» над одной пушкой — держалась на одном-единственном живом человеке. Я знал это и прежде: холодным знанием, цифрой и датой. Теперь видел.

Кондратенко меня не заметил — да и с чего бы ему замечать лейтенанта при чужой пушке. Прошёл мимо, занятой, спешащий к следующей беде. Ни слова мне не сказал. И к лучшему: мне не нужно было его слово. Мне нужно было, чтобы он жил.

* * *

Так пошли дни. Я прижился на батарее, как прижились корабельные пушки: не вдруг, со скрипом, а после — намертво. По всему Восточному фронту вставали такие же морские орудия — с крейсеров, с канонерок, с разоружаемых миноносцев. Флотские комендоры обживали сухопутную войну, как чужую квартиру: ворча, но обстоятельно. Японец нажимал с дальних гор помаленьку. Мы огрызались, копали, спали урывками. Глина была во всём — в хлебе, в чае, под ногтями. Большой беды ещё не было — была работа, долгая, тяжёлая, без конца.