Кортик с красной анненской клюквой на эфесе, который Михеев когда-то доводил суконкой до зеркала, лежал в те минуты в рундуке на разоружённом «Сторожевом». За всю войну он так и не понадобился мне ни разу; понадобились кулаки.

Сколько это длилось, не знаю. В бою время сворачивается: кажется — вечность, а на часах четверть часа. Но эту четверть часа форт стоял на лезвии. Ещё немного нажима, ещё одна свежая цепь в нужную минуту — и нас бы смяли.

Свежей цепи у японца не нашлось. Тех, что прорвались, перебили в ходах сообщения и во рву; тех, что шли следом, отсекли и положили на скате. И атака, как всякая атака, у которой кончился разгон, выдохлась, схлынула, поползла назад — оставив на нашей проволоке и под ней то, что оставляет за собой откатившаяся пехота.

Форт устоял.

* * *

Дорого устоял.

Когда дым отнесло и я обошёл батарею, у меня сжалось то, что сжимается у командира при таком счёте. Одно орудие — подбито прямым попаданием в щит, расчёт весь.

Михеева не стало. Нашли его под бруствером, куда отбросило взрывом; он был ещё тёплый. Я подержал его на руках, дурак, будто это могло чему-то помочь, — Михеева, что таскал мне снаряды от Бицзыво до этой горы и нынче дотаскал свой последний.

Из четырёх десятков комендоров, встретивших утро живыми, к полудню стояло на ногах двадцать с небольшим. За одну эту четверть часа форт заплатил больше, чем весь мой отряд за зимнюю кампанию на море.

Раненых снесли в каземат, и фельдшер резал и бинтовал при свече, и кто-то там, в темноте, всё звал мать — тихо, без надежды, как зовут, когда уже всё равно. Свеча догорела к полуночи; зажгли новую, и тени опять заходили по своду каземата. Уцелевшие сидели у орудий чёрные, оглохшие, с пустым прозрачным взглядом человека, который только что должен был умереть, не умер и ещё не понял, рад ли. Один всё водил ладонью по тёплому ещё стволу, туда и обратно, и сам того не замечал. Я обошёл их, сказал каждому что-то, тронул за плечо; нужных слов на это нет, но командир должен обойти — и это тоже держит.

Перед фортом, на проволоке и под ней, густо лежал японец — рядами, как ложится скошенная трава. Весь день санитары оттаскивали тех, до кого могли дотянуться; до кого не могли — те оставались, и к жаркому вечеру над скатом поднялось такое, что комендоры повязали лица тряпьём и старались туда не глядеть.

И так было по всему Восточному фронту: японец навалился не на один мой форт — на всю линию разом, прощупывая, где тоньше. Где тоньше, там и продавил почти до прорыва, и держались эти участки на последнем дыхании, на штыке, на том, что подоспело в последнюю минуту.