Меня заметили. Не сразу, но заметили: флотская тужурка среди армейского сукна — что чайка на плацу. Сосед мой, армейский капитан с папкой на коленях, скосил глаз на мои флотские погоны, подобрал с колен папку и отодвинулся на вершок — не со зла, а как отодвигаются от того, за кем не своя очередь стоит.

Я сел и стал ждать, как ждут в присутствии: положив руки на колени, глядя перед собой, ни о чём. Напротив, поверх барьера, была видна полка с делами — картонные папки, тесёмки крест-накрест, на корешках номера и краткие надписи писарской рукой. Читать чужие корешки за версту — привычка дурная, но от скуки глаз сам полез. «Продовольствие». «Фураж». «По интендантству». Обыкновенный тыловой хлам, от которого пахнет не порохом, а мышью.

И тут писарь, разбирая свою стопку, вытянул одну папку и положил её на самый верх барьера, поближе к свету, — видно, сверить помету. Тонкая папка, свежая, тесёмки ещё не обмахрились. На корешке — не «фураж». На корешке стояло: «По флотской части. Разное». И ниже, мельче, входящий номер и одно слово, к которому писарская рука приписала карандашом вопросительный знак. Слово было — моя фамилия.

Я не встал и не потянулся. Я смотрел на носки своих сапог и считал про себя до десяти, как считают, когда под ложечкой холодеет, а лицу этого показывать нельзя. Папка была тонкая — на два-три листа. Но она была, и на ней стояло моё имя, и кто-то уже завёл ей входящий номер, а стало быть, пустил в ход казённой машины, откуда бумага сама не выходит.

— Заждались, лейтенант?

Голос вышел из-за приоткрытой двери кабинета — ровный, без нажима, будто спросили о погоде. Я поднялся. В щели стоял капитан второго ранга Ставров — не весь, вполоборота, с бумагами под мышкой, — и смотрел на меня поверх писарской головы тем цепким взглядом, что запоминает, а не видит. Он не позвал меня войти. Он просто отметил, что я жду, — как отмечают галочкой присутствие.

— Терпения не занимать, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Служба научила.

— Хорошая наука. — Улыбнулся он одними углами губ, коротко, будто одолжил улыбку и тут же взял назад. Взгляд его скользнул вниз, на барьер, где лежала тонкая папка с моей фамилией, задержался на ней ровно настолько, чтобы я понял: он знает, что я её видел, и хочет, чтоб я это знал. — У меня к вам дельце. Пустое, ведомственное. Погодите ещё малость — я освобожусь.

И прикрыл дверь. Не хлопнул — притворил, тихо, аккуратно, как закрывают ящик, в котором лежит нужное.

Писарь, не поднимая глаз, забрал тонкую папку с барьера и вложил её обратно в полку, тесёмкой наружу, номером к свету. Потом капнул сургучу на пакет, что лежал перед ним отдельно, придавил печаткой, подул — и в тесной приёмной запахло на миг горелой смолой, тем казённым духом, которым скреплено всё, что уже не переиграть. Я следил за этой каплей дольше, чем следовало. Раз бумага прошла барьер и легла в полку под номером — она пойдёт своим ходом, чего бы я ни хотел. Я это по прежней службе знал: страшна не та папка, что ложится на стол сегодня, а та, что тихо толстеет в полке год.