Мы и жались к нестреляющему, подветренному борту своих броненосцев, ища у брони заслона, — как мальки жмутся к боку большой рыбы. Оторвись от линии — и тебя возьмут в оборот чужие крейсера или накроет в чистой воде шальной снаряд. Люди мои на палубе говорили вполголоса, хотя до чужой линии оставались вёрсты; Сизов ещё раз обошёл свои аппараты и присел рядом, спиной к кожуху.

Весь день нам было одно: держаться в тени гигантов и ждать — оглушёнными их пальбой, присыпаемыми копотью собственных труб да осколками чужих недолётов. Ждать под чужим огнём, не смея ответить и не имея иного дела, кроме как уцелеть до срока, — тяжесть особая, унизительная. В набегах я привык быть охотником; здесь стоял на положении обозного.

Так и распорядился Макаров накануне — коротко, как он всё говорил: днём — броненосцам, их пушкам и броне. А миноносцам — беречь себя дотемна, не лезть под большой снаряд попусту и держать торпеды сухими. «Твои мины днём молчат, лейтенант, — сказал он мне тогда. — Твоё время — ночь».

В аппаратах у меня стояли по две мины Уайтхеда на борт — тупорылые, начинённые пироксилином рыбины. Весь день им предстояло молчать, а мне — стоять при них и ждать своего часа.

* * *

Первым ударил «Микаса» — далеко, пристрелочным, одиночным.

Снаряд лёг с недолётом перед «Цесаревичем». Встал столб воды — белый, косматый, выше труб, — постоял и опал. Ответил «Цесаревич». Заговорила вся наша линия разом. Через минуту оба строя били друг по другу всем, что имели, и море между ними вскипело. «Сторожевой» вздрагивал от чужих залпов всем корпусом; дребезжало стекло в рубке.

Такого я ещё не видел. Снаряд с броненосца, весом с доброго телёнка, летел за десять вёрст и, попав, разваливал борт, как топор полено. Грохот шёл сплошной, без промежутков; в груди дрожало заодно с палубой. Всплески вставали кругом высокие, косые. В них пропадал и снова выныривал то один корабль, то другой — свой ли, чужой, поди разбери.

«Сторожевой» держался у «Полтавы», в её тени, как велено, — и всё равно доставалось и нам. Не прицельно: по мелким в этой драке гигантов никто не бил. Случайным перелётом, шальным осколком. Гарь ела глаза; на зубах скрипел пороховой нагар. От дальних всплесков долетала водяная пыль и оседала на лице.

Раз снаряд, посланный в «Полтаву», прошёл над нею и лёг в полукабельтове от нас. Осколки прошуршали в снастях. Сигнальщика Кузьмина резануло по руке — вскользь, но кровь пошла, закапала на доски. Он зажал рану и остался у фалов: уходить было некуда и незачем. Говорить нельзя — своего голоса не слышно. Я показал ему кулак: держись. Он показал в ответ, что держится.