— Ты всё время ждёшь, что я сорвусь. — Говорит он.

— А разве ты еще не срываешься?

— Нет. — Вторая рука ложится на мою талию. Не резко, не грубо, а уверенно, словно она там и должна быть. — Это я контролирую ситуацию.

— Это называется иначе.

— Как?

Я молчу. Потому что слово, которое первое пришло в голову — это не то, что я хотела произнести вслух здесь и сейчас.

Он тянет меня чуть ближе, и я чувствую тепло его тела сквозь ткань платья. Световодные нити на нём вспыхивают ярче, становятся словно огненными. Они реагируют на тепло, на участившийся пульс, на всё, что я сейчас пытаюсь не показывать. Волнение внутри нарастает, параллельно с пульсом, что считывается тонкими импульсами.

— Предательское платье, — говорит он почти без интонации, глядя на вспыхнувшие нити.

— Да, — признаю я. — Но это единственное, что ты обо мне сейчас знаешь точно.

— Неправда.

Его рука скользит вдоль талии вверх, пальцы находят кончик световодной нити на плече и медленно тянут вниз. Ткань оседает чуть ниже. Я не останавливаю.

— Я знаю, что ты не отступишь, даже когда стоит, — говорит он. — Я знаю, что ты злишься иначе, чем боишься и сейчас ты делаешь и то и другое одновременно. И я знаю, — он наклоняется ближе, голос становится тише, — что ты ждёшь этого не меньше, чем я.

— Звучит самонадеянно.

— Зато честно.

Он целует меня. И это ощущается не так, как на церемонии. Там была печать, подтверждение власти. Сейчас — это ответ на всё, что накопилось за эти недели. Его губы горячие, требовательные, и в этом поцелуе нет ничего случайного или продуманного. Он целует меня так, как мужчина, который долго ждал разрешения, и, наконец, решил, что спрашивать не будет.

Я отвечаю.

Не потому, что сдаюсь. Потому что это честно и моё тело давно устало притворяться, что его нет рядом.

Его рука в моих волосах, крепко, но без боли. Он запрокидывает мою голову назад и проводит губами по шее, и я слышу собственный выдох. Слишком резкий, слишком откровенный.

— Дар, — говорю я.

— Молчи. – рычит он мне в шею.

Что-то щелкает у меня внутри. Так, резко, что я забываю на мгновение, где и с кем нахожусь.

— Нет.

Он останавливается. Смотрит на меня. В его глазах читается настоящая буря, которую он держит на коротком поводке, и я вижу, чего ему это стоит.

— Ты не можешь приказать мне молчать, — говорю я. Голос хрипловатый, не такой твёрдый, как хотелось бы. — Ни здесь, ни где-либо ещё.

Долгая пауза.

— Знаю, — говорит он, наконец.

Это слово словно бездушный камень, падает в тишину между нами по-другому, чем всё, что он говорил раньше. Без сопротивления. Он поднимает меня. Руки под бёдра, легко, будто я ничего не вешу и я оказываюсь между ним и стеной. Платье задирается. Я чувствую его всего, горячего, напряжённого и не отвожу взгляда от его лица. Впервые в его глазах, есть что-то еще кроме жесткого контроля. Есть эмоции, которые пробираются на поверхность, пока он делает то, что хочет, а не то, что должен.