— Имя-то у тебя… диковатое, — усмехнулся староста, невольно икнул и смущённо прикрыл рот ладонью.

Затем, важно вскинув подбородок, добавил:

— Ладно, для своих я — Милл, а для тебя — староста Ми́ллион. Пошли в дом, потолкуем.

Во дворе пахло влажным деревом, дымом и навозом. Под ногами с кудахтаньем метались куры. Двор оказался просторным, ухоженным: у стены стояли аккуратные поленницы, в крепком хлеву за деревянной решёткой слышалось мычание коров. На крыльце, под навесом, висели хозяйственные инструменты — всё в строгом порядке, ни пылинки, ни паутинки. Видно, хозяин здесь живёт основательный и не бедствует.

Милл провёл меня через низкие сени, пропахшие сушёными травами, и мы оказались на кухне. И тут меня словно накрыло — мягким, домашним, почти забытым теплом. Ощущение такое, будто мне снова десять лет, и я в дедовом доме.

Сразу видно, что кухня — сердце дома. Средний потолок, чуть закопчённые балки, огромная печь, занимавшая треть пространства. От неё исходил ровный, ласковый жар — не душный, а уютный, как объятие. Несмотря на совсем не прохладную весеннюю погоду, тепло воспринималось как благо.

Я вспомнил, как сам когда-то топил печь у деда. Дом у него был старый, из лиственничного сруба, и даже в самый зной внутри сохранялась прохлада. А вечером мы затапливали печь, чтобы приготовить еду. Эти воспоминания нахлынули вдруг, с такой силой, что сердце сжалось.

Где сейчас мои родные? Как они там? Можно ли теперь говорить «там» и «сейчас», находясь в совершенно ином мире?

Вдоль стен на кухне старосты — широкие деревянные лавки, посередине — тяжёлый, гладкий от времени и частого использования стол. На полках — глиняная утварь, чугунки, деревянные ложки, сушёные пучки трав. Всё чисто, аккуратно. По-хозяйски.

Я едва успел окинуть взглядом эту уютную картину, как из-за печи появилась женщина, с добрым, усталым лицом. На вид ей было лет под сорок. В глазах у неё мелькнула искра — тёплая, почти материнская.

— Ах, гость у нас! — радостно воскликнула она и тут же засуетилась, потянулась за посудой. — Сейчас я…

Но Милл резко оборвал её.

— Мара, поставь каши на стол нашему гостю-паломнику — и ступай, — сказал он, и голос его стал немного суше, резче.

Назвал он меня гостем-паломником с усмешкой. Видно — не воспринимает всерьёз. Ну и ладно. Может быть, видит во мне юнца? Хотя какой я юнец? Здоровый лоб двадцати одного года от роду.

Помню по урокам истории, что раньше люди жили меньше и уже в тридцать мужчина мог считаться пожилым. Интересно, а в этом мире так же всё плохо с продолжительностью жизни? Вот староста Милл выглядел лет на сорок точно. Правда, может, ему и меньше, если он злоупотребляет деревенскими настойками.