Снял трубку и на автомате произнес:
— Медведев слушает…
— Владимир Тимофеевич, немедленно возвращайтесь в Москву, — услышал сухой голос Удилова. — Леонид Ильич собирает срочное совещание.
Я посмотрел на крыльцо обкома. На ступенях, возле дверей, Зайцев о чем-то беседовал с Веселовским. Я вышел из машины, присоединился к ним.
— Геннадий Николаевич, вы когда назад? — спросил подполковника Зайцева.
— Да прямо сейчас, — ответил Зайцев. — Мероприятия на АЭС закончены, в Свердловске остается группа для оказания помощи команде из Генпрокуратуры, а основной состав возвращается. Если вы с нами, то вам надо поторопиться.
— Не опоздаем. Мы вообще все делаем быстро, — усмехнулся я.
На что Веселовский, изогнув бровь, заметил:
— Это уже все поняли, Владимир Тимофеевич!
И подумал: «Буквально от больших неприятностей ты нас отвел, Медведев. Но интересно, откуда у тебя была информация о том, что взрывные устройства подменили на настоящие?»
Да, вопрос, конечно интересный, и как на него отвечать, я пока не знаю. А задавать его будут часто.
— Подполковник Соболев тоже летит? — уточнил я. — Его ожидаете?
— Нет, — ответил Веселовский. — Подполковник Соболев остался в Свердловске по долгу службы и согласно своей должности. Как человек, который курирует контрразведывательное обслуживание на объектах энергетического комплекса, он будет участвовать в работе комиссии. А расследовать чрезвычайное происшествие на Белоярской АЭС, я так понимаю, будут долго. Это еще не говоря о принятии мер.
И он первым спустился по ступеням, направляясь к автомобилю. Я вернулся в салон нашей «Волги».
За автомобилем Зайцева и Веселовского Федор следовал, как привязанный, выдерживая дистанцию между машинами в три метра.
Я смотрел в окно автомобиля на просыпающийся Свердловск. Даже не смотря на работающую печку, в салоне чувствовалась зимняя стужа. За окном градусов пятнадцать мороза. Заканчивался первый месяц весны, но здесь не было даже намека на оттепель.
Город просыпался. Фонари еще горели, но их тусклый свет уже растворялся в первых отблесках восходящего солнца. Люди уже стояли на остановках, пряча лица в воротники, переминаясь с ноги на ногу. Торопились к утренней смене на заводы и фабрики, спешили в институты, конторы. Их жизнь шла в прежнем ритме…
В окнах домов, как и в зданиях, где располагались объекты социальной сферы, тоже горел свет. Привычная, размеренная жизнь огромного города-завода.
Глядя на знакомую до боли картину, я думал о том, как хрупко все…
Люди, закутанные в свои шарфы, думали о насущном — об опоздании, о семье, о дефиците какого-нибудь товара. Они строили планы на вечер, на выходные, на жизнь. И даже не подозревали о том, что этот день едва не стал совсем другим. Тонкая пленка повседневности, кажущаяся такой нерушимой, могла порваться в одно мгновенье. И только потому, что Ельцин захотел на чужой беде в рай въехать.