— Борис Борисович! — крикнул один из оперов. — Задержанный готов к транспортировке.

— Ну если готов, так транспортируйте, — малость сварливо ответил Пашутин. — Я тут при чем? И смотрите, головой за него отвечаете! Глаз не спускать!

Спрашивающий замялся:

— А куда его? В городское управление?

— Ну при чем тут город⁈ К нам везите. Сперва в больницу, пусть гипс наложат, или что у них там… А дальше я с ним буду разбираться. Насчет ответственности все понятно?

— Так точно! Есть!

Несколько человек подхватили зафиксированного в шине Султанова, поволокли к одной из «Волг». А Пашутин окликнул Волчкова:

— Василь Сергеич! Подойди.

Тот подошел, с брезгливым видом отряхивая руки.

— Слушай, — в голосе полковника зазвучали просительные нотки, — можешь считать, что не в службу, а в дружбу: останься тут, обыщи покойника. Всю предварительную информацию из него выжми. Потом доложишь. Труп в городскую судмедэкспертизу, там начальник отличный мужик.

— Знаю.

— Тем лучше. Скорая, ГАИ — проследи чтобы все было по закону, комар носа не подточил. Мы все еще по краю ходим, найдется кому нам палки в колеса сунуть.

— Да уж теперь, я думаю…

— Не думай! Делай, как я говорю.

— Вот я и хотел сказать, что думаю все так и выполнить, — вывернулся Волчков. — Если по правде, так мне самому не терпится узнать, что это за тип.

— Ладно. Возьми себе одного в помощники… Стеценко!

— Я! — откликнулся молодой, лет двадцати пяти, парень.

— Останешься под началом Волчкова.

— Есть!

— Ну, а мы поедем.

И мы взяли курс домой, на «Сызрань-7». Я, Пашутин и водитель, до крайности дисциплинированный мужик, за всю дорогу не промолвивший ни слова. Как робот. И начальник, видимо, доверял ему до самого дна. Считал, что при нем можно говорить все.

Впрочем, до поры-до времени шеф помалкивал. А потом вдруг обернулся ко мне с переднего сиденья:

— Честно сказать, еще не верится. Ведь мы сделали дело! А все висело на волоске. Буквально.

Я лишь кивнул, чувствуя очень странное: что мне хотя бы для видимости, пусть на несколько дней придется возвращаться в прежнюю жизнь, к прежним друзьям: в лабораторию, в коллайдер, к Володьке, хозяйке Зинаиде Родионовне, к другим… Странно то, что в это невозможно было поверить, все это, еще несколько дней назад бывшее моей жизнью, теперь унесло куда-то немыслимо далеко. И ведь не то, чтобы я ко всему этому охладел, как-то стал иначе относиться! Нет, просто эти дни изменили все. Поставили меня на те рельсы, по которым теперь мчаться дальше. А назад возврата нет. Вот и все.

Не знаю, угадал ли мои мысли Пашутин или нет, но сказал он так: