Вот только сейчас я в очередной раз явно сморозил что-то не то.

Мужик в пиджаке замер на месте, нахмурился:

— Генрих, какого дьявола ты творишь?

Ясно. «Генрих». Он назвал меня Генрихом. Стало быть, или родственник, или важная шишка.

Мне некогда было разбираться, некогда было играть в вежливость или изображать из себя Гиммлера.

— Борман отравил не только фюрера, но и меня, — заявил я, — И от яда у меня провалы в памяти. Я тебя не помню, партайгеноссе. Кто ты такой?

«Партайгеноссе» опешил, даже не осилил ничего ответить.

— Батюшка, это же рейхсминистр Шпеер, — подсказала мне дочка.

А вот это толковая девчушка, может быть полезной. Вроде и вид у неё самый перепуганный из всех, а с другой стороны, она единственная смогла сказать мне хоть что-то внятное.

А покойный Борман тем временем, помнится, и правда говорил мне, что сюда едут Геббельс, Геринг и Шпеер. Вот этих вождей Рейха я и должен уничтожить в первую очередь. И желательно быстро, а еще желательнее — одним махом. Чтобы ни у кого не было времени задаться вопросом Шпеера — а какого дьявола я, собственно, творю.

Надо действовать оперативно: пока в стране безвластие, пока Гитлер не оклемался.

— Простите, мой друг, — я заговорил уже мягче, обращаясь к Шпееру, — Но у меня и правда провалы в памяти. От еврейского яда, которым траванул меня и фюрера Борман. Но теперь я вас припомнил. А где Геббельс и Геринг?

Шпеер глядел на меня недоверчиво. И испуганно. Он понимал, что с рейхсфюрером что-то не так, они все понимали. Нацистские бонзы все-таки не идиоты.

Но не ответить мне Шпеер не решился.

— Геббельс уже должен быть здесь, — пожал плечами Шпеер, — А Геринг поехал на аэродром Темпельхоф, как только узнал о мятеже. Он собирается бомбить мятежников с воздуха.

— Разумная идея, — согласился я, — А вот ваше прибытие сюда — неразумно. Думаете, мне неизвестно, что вы в заговоре с Борманом, Шпеер? Мне это известно. Борман сам мне признался! Вы отравили фюрера и меня, чтобы заключить мир с большевиками!

Это было отчасти правдой, мир с СССР Борман и правда планировал. Потому я об этом и упомянул, ведь когда врешь — лучше всегда вставить в свою ложь кусочек правды, пусть даже самый маленький. Так ложь лучше усваивается.

— Рейхсфюрер… — начал было Шпеер.

Он был так перепуган, что у него даже стало на штанах расплываться мокрое пятно. Шпеер самым натуральным образом напрудил себе в штаны от ужаса.

А я уже достал пистолет, снял с предохранителя и прицелился…

Шпеер поднял руки, не так, как будто сдавался, а как будто пытался ладошками защититься от выстрела. Но выстрелы грянули — первую пулю я всадил Шпееру в грудь, вторую — в голову.