Второй ребенок — мальчик, чуть постарше. Этот в какой-то полувоенной курточке, вот это точно гитлерюгенд. И мальчик светловолосый и голубоглазый… Вот это уже странно. У Гиммлера волосы и глаза темные, у его жены — тоже. А мальчонка — истинный ариец. У меня бы на месте Гиммлера возникли к жене серьезные вопросы по этому поводу.

Еще тут же стоит мужик в сером гражданском пиджаке, с партийным значком. Но этот точно мне не родня, слишком уж смазливая рожа для того, чтобы быть одним из Гиммлеров, скорее какой-то аристократ. Ну и еще мой адъютант, а с ним трое эсесовцев. Судя по лицам и возрасту — однозначно не мои дети, просто охрана.

Я подошел к моему семейству, толком еще не зная, что им сказать. Но жена заговорила первой:

— Генрих, что происходит???

Жена побелела, её глаза расширились и глядели только на труп Бормана на полу.

А какого собственно черта Борман до сих пор валяется в коридоре больницы?

— Борман оказался предателем! — выпалил я, — Он отравил фюрера! Уберите отсюда это дерьмо, быстрее.

Приказ был обращен к моим эсэсовцам, они беспрекословно бросились выполнять указание и побежали к жирной мертвой тушке Бормана. Только адъютант задержался и тихо шепнул мне, чуть ли не на ухо:

— Я дал указания по поводу Хедвиг и вашего сына, рейхсфюрер. Их доставят сюда самолетом.

Хедвиг? Сыном? Что он несет? Но я уже вспомнил — речь, видимо, шла о любовнице Гиммлера. Рейхсфюрерᛋᛋ неплохо устроился. В Берлине у него жена с официальными детьми, а еще где-то есть любовница, да еще с сыном.

Значит, я был несправедлив, когда обвинил Гиммлера в нежелании размножаться. Гиммлер вполне себе плодил арийцев, вот только не в официальном браке.

Я мотнул головой:

— Отменить этот приказ. Не надо Хедвиг, не надо её сына. Пусть сидят там, где сидят. Только охрану им усильте.

Я все же попал в альтернативную историю, а не в японский гаремник, так что обойдемся без любовниц. Тем более что любовница у Гиммлера наверняка такая же страшная, как жена.

Адъютант кивнул и прежде, чем выполнить новое указание по моей любовнице, пошел командовать уборкой Бормана. Я бросил ему вслед:

— В морг рейхсляйтера! Это же больница, тут должен быть морг. Трупы должны лежать в морге, а не в коридоре.

Незнакомый мне мужик в сером пиджаке с партийным значком тем временем попытался уйти — тихонько, незаметно, как будто его тут и не было. Это меня, конечно же, напрягло. Когда нацист пытается вот так тихо свалить, значит, точно задумал что-то недоброе.

— А ну стоять! — рявкнул я на него.

Я все больше входил в роль. Вот только в роль кого? Уж точно не Гиммлера, этот вроде так себя не вел, судя по тому, что мое поведение вызывало у окружающих удивление. Я скорее ориентировался на роль советских генералов, тех которые из фильмов — суровые, но справедливые.