Ревнивая ты у меня что ли, а? Злючка? Да помню я, как же. Злючка-колючка. Цепко хватаю тебя за запястья, купаюсь в солнечном огне твоих глазок. Только теперь ты от меня уже никуда не денешься.
- С тобой! Мечтал-то я отебе …
Да, я мечтал о тебе. Долго, сильно мечтал. А потом замучился и обрубил. И забыл почти. Но потом вспомнил опять. Ты сама мне напомнила. Если сильно захотеть, то все бывает.
Когда злишься – в шутку или всерьез – ты такая страстная. Горячая. А когда ты такая горячая, то мне нет ничего проще, как одним только прикосновением расшевелить в тебе желание. Расшевелить только, ведь оно никуда не уходило, лишь заснуло ненадолго. Мне-то кажется, что хочешь ты всегда.
Притягиваю тебя к себе, целую лицо, шею, губами трогаю грудь, языком - соски. И вот опять тебя уносит уже, ты откинула голову назад, запускаешь руки в мои волосы и перебираешь их. Девочка. И грудь-то у тебя маленькая, как у девочки, но это наркотик мой, они такие маленькие, а соски – наоборот, большие, твердые, упругие. Стоит только дотронуться – тебя словно током бьет, а если с сосками играешь твоими, то тебя вообще уносит, и ты от одного этого стонать начинаешь.
Ты и пошлости мои любишь слушать, поэтому я запускаю в тебя очередную фразу, как разряд тока, тебя скручивает, когда ты слышишь мои: «Шлюха… моя шлюха…». Смотришь на меня и в глазах твоих отчаяние, до того ты хочешь этого. И сама мне говоришь такое всякое, глухим таким голосом просишь, чтоб трахал тебя, не переставал... еще... еще... полузакрытыми глазами смотришь мне в глаза или мимо них, а меня корежит от слов твоих бесстыдных, сожрать тебя хочу, сдавить.
Потом опять – губы, неизменно губы, каждый раз к ним возвращаюсь. Уже мои руки везде на тебе, ласкают, тискают, мнут, ваяют твое тело, когда входят в тебя, то стон твой – почти плач. Какая ты вся горячая, влажная, страстная, думать не можешь, можешь только чувствовать и хотеть, хотеть безмерно. Меня хотеть, страдать, желать меня. Я твой, я распаляю тебя, от меня тебя бросает в дрожь. Ты прикасаешься ко мне, ласкаешь меня, хочешь, чтобы я вошел в тебя, двигался в тебе, был в тебе, любил тебя, еще, еще, еще...
Ты стонешь, выгибаясь мне навстречу сквозь поцелуи и ласки, беспомощная, готовая принять меня. Как же меня прет от тебя, сучка ты маленькая, девочка моя ненасытная. Какой это кайф – так сладостно себя насиловать. Сдерживаться, чтобы не въехать в тебя сразу, как танк, не вдавиться в тебя, не растянуть, не подмять под себя, не поднять вверх, не прошить насквозь и не пришпилить к стенке. Грубо, быстро, чтобы ты стонала еще непонятно, от чего больше, от кайфа или боли, теряя рассудок, мутно глядя мне в глаза своими прекрасными глазами, хватаясь за меня, как за спасительную соломинку, хватаясь слабеющими руками, которые схвачу, буду сжимать, давить нещадно, заламывать назад, кусая твои губы. Только бы ты не вздумала гладить меня или делать что-нибудь сама. Нет, терпи, стони, ты принадлежишь мне, ты – часть меня, и я хочу поглотить тебя. Терпи, терпи меня и отдавайся мне до слез, до рыданий, до слепоты в глазах, до того ты хочешь меня, я – это твое предназначение, твоя суть, твоя плоть. Я ведь тоже хочу тебя, всегда хочу, по-разному хочу, сейчас хочу хищно, жадно. Я хочу тебя, и я беру тебя, вот… вот… вот как я тебя беру, но… я не буду делать этого. Не в этот раз. В этот раз будет по-другому. Мы ведь с тобой любим, чтоб по-разному, да, солнышко, а… а?..