— Господа, дайте умереть спокойно Ставицкому.

Все пришли в себя. Рука Кисловского застыла над столом. Игра на минуту остановилась. Все обернулись к умирающему. Ставицкий испустил дух. Кто-то закрыл его глаза. Кто-то прочел молитву. Все набожно перекрестились, и… И будто кто-то нажал на пульте кнопку «Play», стоп-кадр с рукой Кисловского закончился. Рука ожила, продолжила свое движение, с размахом швыряя на импровизированное сукно истертые карты. Игра продолжилась, как будто и не прерывалась. За одним исключением: теперь играли над неубранным трупом…

В эту минуту, чуть ковыляя, к нам подошел офицер, попросился к столу. Кто-то закричал:

— Линейцам между нами нет места, — среди офицеров бытовало мнение, что линейные батальоны проявили себя как трусы.

Офицер не растерялся. Расстегнул свой изорванный сюртук, и мы увидели окровавленную рубашку и перевязанную грудь. Взял паузу, чтобы все разглядели кровь. Потом с горечью молвил:

— Господа, я ранен двумя пулями в грудь, не оставил фрунта и с ротою пришел до Герзель-аула! Судите: достоин ли я места?

Тот, который прежде крикнул, что линейцам среди нас нет места, по-моему, первым же закричал «Ура!». Все подхватили. Я и фон Ребиндер, мой новый товарищ из знатной баронской семьи, указали на место между нами. Офицер, поблагодарив кивком, прилег у стола. Тут же явилось шампанское и портер. Кисловский предложил сразу же и помянуть отошедшего только что в мир иной Ставицкого, и поприветствовать нового участника наших посиделок!

…Мы зализывали раны, вновь обретали потерянную за время похода человечность. Восстановили в парке души разбитые почти до основания беседки добра, совести. Можно, конечно, на войну списать все абсолютно. Но это — путь опасный, тупиковый. В зеркале, которое висит на стене этого тупика, в который ты уткнешься рано или поздно при таком подходе, уже отразится не человек. И эта стенка станет для тебя той, к которой тебя поставят, чтобы расстрелять и избавить мир от нелюдя. Нам пришлось такое наблюдать, когда в один из дней все, кто мог передвигаться, вышли или выползли, когда прошел слух о пойманных мародерах, скором — в 24 часа — суде над ними и готовящейся казни. Их было трое. Которые не удержались и грабили обозы, пока их сбрасывали в ущелье.

Я не пошел. Не мог, да и не хотел. Фон Ребиндер потом рассказал про эту экзекуцию. Первый из казненных — молоденький казак, старовер. Всех возмутил своей дерзостью. Второй — артиллерист. Этот, наоборот, слабостью. Сам и шагу ступить не мог. Донесли полуживого и привязали к столбу. Третий — куринец. Только он один стойко пошел на казнь. Только он один тронул всех тем, что раскаялся и попросил прощения перед товарищами за содеянное зло и преступление.