— Что с вопросом веры? — сурово молвил имам. — Говори все, как есть. Человек должен говорить правду, как перед Богом, так и перед человеком.

— Исламизация, имам, началась не так давно. Очень много тех, кто остался язычником. Или верит в православный крест. Приезжают турки-проповедники. Строятся мечети и мусульманские школы. Но далеко не везде. Музыка, танцы, вино, народные гуляния — все, что порицается вами как зло — процветает в Черкесии. Без трубки табака не встретишь ни узденя, ни простого крестьянина.

Шамиль помрачнел.

— Я отправил к черкесам своего наиба, Хаджи Мухаммеда. Да ниспошлет Аллах ему свое благословение, чтобы у него получилось наставить на истинный путь жителей Запада и научить их следовать шариатским законам. Впрочем, знай: в моем имамате все равны, если сражаются за наше дело. Мы не делим ни по роду или племени, ни по религии, ни по знатности. Русские мне служат. И им у меня хорошо.

— Кто знает, куда заведет нас наша судьба? — спокойно молвил я. — Сейчас я хочу сослужить вам службу. Устроить все к общей пользе. А в будущем… Вдруг и я стану вашим пленником? Посадите меня в яму? Или отпустите?

— Откуда знаешь про яму? — ощерился Шамиль. — Шпионы донесли? Все равно! Тебя отпущу, коль попадешься. А если хорошо мне послужишь, еще и вознагражу. Договорились. Пора закругляться. Время намаза. Я обсужу с народом, без которого не принимаю ни одного решения, и сообщу послезавтра свой ответ. Ступай. Тебе дадут мясо и соль.

Я раскланялся. Меня проводили в кунацкую, где уже ждал накрытый стол. Но спокойно поесть мне не дали. Пришли несколько наибов. Разделили со мной трапезу. И засыпали вопросами. Расспрашивали обо всем на свете. О мировой политике, о том, как живут люди в других странах. Узнав, что я жил в Стамбуле, долго пытали меня, как устроена жизнь в Османской империи, видел ли я султана и крепко ли его войско. Рассказам про Петербург и огромные пространства России не поверили, решив, что я нарочно пугаю. Лондон их не заинтересовал. Видимо, их любопытство удовлетворил Спенсер.

Любопытство. Они были крайне любопытны. Порой напоминали детей, которые спрашивают, почему качаются деревья. Но тут же развеивали это впечатление каким-то мудрым замечанием. Эти люди, которые в своей жизни не видели ничего, кроме своих гор, овец и войны, хотели большего. Все они были из простых. Газават стал для них социальным лифтом, вознесшим их на немыслимые высоты. Как и их вождя. Особенно их вождя!

Он вызвал меня к себе ближе к вечеру. Решил дать мне частную аудиенцию.

— Твой шрам, — удивил он меня с порога. — Когда мы встретились впервые, его не было. Чеченская сталь?