— Да! Я получил рану в сражении в Ичкеринском лесу.
— Хорошо! — удовлетворенно кивнул Шамиль.
Ничего хорошего в том, что мне обезобразили лицо, я не видел. Но и спорить не стал. Вместо этого спросил:
— Мне сказали, что вас ждет женитьба.
— Да. Я решил породниться с Абдулой Казикумухским. Он многое сделал для распространения мюридизма в Большой Чечне[5]. Отдам его четыре наибства.
— А как же Анна?
Шамиль помрачнел.
— Почему спросил? Отец ее подговорил?
— Напротив! Я встречался с Улухановым и сказал ему, что ему стоит почитать за большое счастье породниться с таким важным на Кавказе человеком, как вы, имам.
Он сверкнул глазами.
— Ты оказал мне важную услугу, если все так, как ты говоришь. Проси милости.
— Хотел бы замолвить слово за одного человека, хоть он мне и неприятен. Большой русский генерал. Важное лицо на Линии. Его брат, офицер, погиб в Ичкеринском лесу. Говорят, тело выкопали. Генерал хотел бы выкупить его, чтобы похоронить по-христиански.
Шамиль помрачнел.
— Ничем этих чеченцев не проймешь. Сколько еще голов мне срубить, чтобы они стали слушаться? Да будет тебе известно, Ахверды-Магома как-то раз нашел много тел русских солдат в лесу после того, как выиграл битву. Приказал выкрасть из русского лагеря священника. Всех похоронили по обычаю урусов. Потом священника отпустили. Я прикажу найти тело, а виновных накажу.
— Почему вы так суровы со своим народом?
— Натура скверная у них, склонная к грабежам и разбоям. Оттого и бью, ибо без этого их не переделать. Я не стыжусь своих дел и не боюсь дать за них ответ Богу.
— Что будет с нашим обменом?
— То, что ты сказал про славу, почет и уважение, важно. Но и деньги получить хорошо, — улыбнулся Шамиль. — Не соврал насчет арбы?
— Как бы посмел?
— Хорошо. Как и сказал, дам ответ послезавтра. Жду своего учителя. Послушаю, что он скажет.
— Вы говорите об Джамалуддине Казикумухском?
— О ком же еще? Неужто не слышал о нем?
— Нет.
— Темные вы люди! — покачал головой имам. — Ступай. Время вечерней молитвы близко.
Казалось, все идет хорошо. Я ложился спать в полной уверенности, что все разрешится к всеобщему удовольствию.
На рассвете мои благостные мысли были грубо развеяны. В кунацкую ворвались мюриды. Бесцеремонно меня растолкали. Вывернули мне руки, не дав опоясаться оружием, которое висело на стене. Вытащили меня наружу и потащили, что-то яростно выкрикивая, к сакле, утром привлекшей мое внимание.
Внутри строения на полу лежала деревянная крышка. Ее отбросили в сторону. Меня швырнули в тёмный провал. Я упал на кучу рыхлой земли. Люк с грохотом захлопнулся. Свет померк. А с ним вместе и надежда, что моя миссия увенчается успехом.